Дева Мария, помоги обогнать ад, рай и чистилище на дорогах Италии

Божественная комедия » Ад » Песнь первая

Перевод М.Лозинского
1 Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

4 Каков он был, о, как произнесу,
Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу!

7 Так горек он, что смерть едва ль не слаще.
Но, благо в нем обретши навсегда,
Скажу про все, что видел в этой чаще.

10 Не помню сам, как я вошел туда,
Настолько сон меня опутал ложью,
Когда я сбился с верного следа.

13 Но к холмному приблизившись подножью,
Которым замыкался этот дол,
Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

16 Я увидал, едва глаза возвел,
Что свет планеты, всюду путеводной,
Уже на плечи горные сошел.

19 Тогда вздохнула более свободной
И долгий страх превозмогла душа,
Измученная ночью безысходной.

22 И словно тот, кто, тяжело дыша,
На берег выйдя из пучины пенной,
Глядит назад, где волны бьют, страша,

25 Так и мой дух, бегущий и смятенный,
Вспять обернулся, озирая путь,
Всех уводящий к смерти предреченной.

28 Когда я телу дал передохнуть,
Я вверх пошел, и мне была опора
В стопе, давившей на земную грудь.

31 И вот, внизу крутого косогора,
Проворная и вьющаяся рысь,
Вся в ярких пятнах пестрого узора.

34 Она, кружа, мне преграждала высь,
И я не раз на крутизне опасной
Возвратным следом помышлял спастись.

37 Был ранний час, и солнце в тверди ясной
Сопровождали те же звезды вновь,
Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

40 Божественная двинула Любовь.
Доверясь часу и поре счастливой,
Уже не так сжималась в сердце кровь

43 При виде зверя с шерстью прихотливой;
Но, ужасом опять его стесня,
Навстречу вышел лев с подъятой гривой.

46 Он наступал как будто на меня,
От голода рыча освирепело
И самый воздух страхом цепеня.

49 И с ним волчица, чье худое тело,
Казалось, все алчбы в себе несет;
Немало душ из-за нее скорбело.

52 Меня сковал такой тяжелый гнет,
Перед ее стремящим ужас взглядом,
Что я утратил чаянье высот.

55 И как скупец, копивший клад за кладом,
Когда приблизится пора утрат,
Скорбит и плачет по былым отрадам,

58 Так был и я смятением объят,
За шагом шаг волчицей неуемной
Туда теснимый, где лучи молчат.

61 Пока к долине я свергался темной,
Какой-то муж явился предо мной,
От долгого безмолвья словно томный.

64 Его узрев среди пустыни той:
«Спаси, — воззвал я голосом унылым, —
Будь призрак ты, будь человек живой!»

67 Он отвечал: «Не человек; я был им;
Я от ломбардцев низвожу мой род,
И Мантуя была их краем милым.

70 Рожден sub Julio, хоть в поздний год,
Я в Риме жил под Августовой сенью,
Когда еще кумиры чтил народ.

73 Я был поэт и вверил песнопенью,
Как сын Анхиза отплыл на закат
От гордой Трои, преданной сожженью.

76 Но что же к муке ты спешишь назад?
Что не восходишь к выси озаренной,
Началу и причине всех отрад?»

79 «Так ты Вергилий, ты родник бездонный,
Откуда песни миру потекли? —
Ответил я, склоняя лик смущенный. —

82 О честь и светоч всех певцов земли,
Уважь любовь и труд неутомимый,
Что в свиток твой мне вникнуть помогли!

85 Ты мой учитель, мой пример любимый;
Лишь ты один в наследье мне вручил
Прекрасный слог, везде превозносимый.

88 Смотри, как этот зверь меня стеснил!
О вещий муж, приди мне на подмогу,
Я трепещу до сокровенных жил!»

91 «Ты должен выбрать новую дорогу, —
Он отвечал мне, увидав мой страх, —
И к дикому не возвращаться логу;

94 Волчица, от которой ты в слезах,
Всех восходящих гонит, утесняя,
И убивает на своих путях;

97 Она такая лютая и злая,
Что ненасытно будет голодна,
Вслед за едой еще сильней алкая.

100 Со всяческою тварью случена,
Она премногих соблазнит, но славный
Нагрянет Пес, и кончится она.

103 Не прах земной и не металл двусплавный,
А честь, любовь и мудрость он вкусит,
Меж войлоком и войлоком державный.

106 Италии он будет верный щит,
Той, для которой умерла Камилла,
И Эвриал, и Турн, и Нис убит.

109 Свой бег волчица где бы ни стремила,
Ее, нагнав, он заточит в Аду,
Откуда зависть хищницу взманила.

112 И я тебе скажу в свою чреду:
Иди за мной, и в вечные селенья
Из этих мест тебя я приведу,

115 И ты услышишь вопли исступленья
И древних духов, бедствующих там,
О новой смерти тщетные моленья;

118 Потом увидишь тех, кто чужд скорбям
Среди огня, в надежде приобщиться
Когда-нибудь к блаженным племенам.

121 Но если выше ты захочешь взвиться,
Тебя душа достойнейшая ждет:
С ней ты пойдешь, а мы должны проститься;

124 Царь горних высей, возбраняя вход
В свой город мне, врагу его устава,
Тех не впускает, кто со мной идет.

127 Он всюду царь, но там его держава;
Там град его, и там его престол;
Блажен, кому открыта эта слава!»

130 «О мой поэт, — ему я речь повел, —
Молю Творцом, чьей правды ты не ведал:
Чтоб я от зла и гибели ушел,

133 Яви мне путь, о коем ты поведал,
Дай врат Петровых мне увидеть свет
И тех, кто душу вечной муке предал».

Благословение — православное издательство.

«Как Богородица помогает грешникам»

Призвал Господь Петра-апостола к ответу

И говорит: «Какой в тебе Мне толк?

Не поступаешь ты по Моему завету.

Не исполняешь больше ты свой долг!

Я дал тебе Петру ключи от двери рая,

Чтоб души всех умерших ты встречал,

И строго всю земную жизнь их разбирая,

Сюда лишь праведных ко Мне впускал.

Что ж вижу Я, Мой Петр? Поют и славят Бога

Миллионы грешников в Моем раю!

Иль спишь ты сладким сном с ключами у порога?

Чем объяснишь оплошность ты свою?»

Развел апостол Петр беспомощно руками:

«Не знаю, как вошли они сюда!

Стоял я день и ночь у райских врат с ключами,

Не покидал я своего поста!»

И, поглядев на лица грешников с тревогой:

«Я этих лиц у входа не встречал!

Прошли они сюда окольною дорогой; —

Я двери рая им не открывал!

Позволь мне осмотреть все уголочки рая

И тайную лазейку отыскать!»

«Ну, будь по твоему!» – сказал Господь, вставая:

«Хочу и Я скорее правду знать.

Дай Мне твои ключи. Пойдем с тобой вместе,

Внимательно осмотрим все углы.

Но, если уличу тебя, Мой Петр, на месте,

Тогда поплатишься сурово ты!».

Идут Господь с Петром-апостолом по раю,

Уж дальние аллеи все прошли,

Уже приблизились к его другому краю,

Но никакой лазейки не нашли.

Глядит Господь в лицо апостола с укором,

Не зная, как загадку разгадать.

Поник главою Петр, дрожит под строгим взором,

От ужаса не смея глаз поднять.

Вдруг. Слышат легкий шум в тени между кустами.

Качнулися на веточке листы.

Они прислушались. И тихими стопами

Подкралися. И смотрят за кусты.

Стоит там Божия Мать, склонившись над лазейкой,

И устремив в нее Свой добрый взгляд.

Веревка шелковая вьется тонкой змейкой

В Ее руках, спускаясь прямо в ад.

Ползут по ней наверх там грешники из ада,

И тихо пролезают в небеса,

В измученных глазах надежда и отрада,

Блестит на них раскаянья слеза.

К Заступнице своей, полны святой надежды,

Подходят в покаянии слезах,

Хватаются с мольбой за край Ее одежды

И горько плачут о своих грехах.

Покрыв сих грешников святым Своим Покровом,

Благословяет их Она с мольбой,

И души грешные блестят в сияньи новом,

Омытые божественной слезой.

И молится за них Заступница Святая

И, тихо приподняв Покрова край,

Целует каждого, крестом благословляя,

И пропускает всех тихонько в рай.

«Идем!» – сказал Господь, прикрыв глаза рукою,

Краткое содержание «Божественная комедия»

Поэма «Божественная комедия» Алигьери, написанная в период 1308-1321 гг., является выдающимся произведением средневековой литературы и культуры в целом. Поэма стала вершиной творчества Данте, воплощением его мировоззрения, а также настоящей энциклопедией философских, научных и богословских знаний своего времени.

Для читательского дневника и подготовки к уроку литературы рекомендуем читать онлайн краткое содержание «Божественная комедия» по главам.

Главные герои

Данте – главным героем выступил сам автор, Данте Алигьери.

Другие персонажи

Вергилий – тень великого поэта и мыслителя, ставшая проводником Данте по Аду и Чистилищу.

Беатриче – тень возлюбленной Данте, умершей 10 лет назад, проводница по Земному раю.

Бернард – богослов, ставший третьим проводником Данте к Господу Богу.

А ещё у нас есть:

Краткое содержание

Песнь 1-2

В зрелом возрасте Данте « очутился в сумрачном лесу », унылом и пугающем. Он попытался было добраться до гор, позолоченных первыми лучами солнца, но безуспешно.

В лесу Данте явился дух Вергилия – « честь и светоч всех певцов земли », который предложил отправиться в путешествие через Ад и Чистилище, чтобы добраться до заветного Рая. Данте страшился отправиться в дорогу, но, узнав, что за него замолвила слово Беатриче – его возлюбленная, умершая в юности, согласился пройти все круги Ада.

Песнь 3

У врат Ада Данте поделился своими страхами с Вергилием, но тот ответил, что « здесь страх не должен подавать совета ». Взяв Данте за руку, он повел его внутрь, где их оглушили « вздохи, плач и исступленный крик ». Герой узнал, что здесь оказались те « ничтожные, которых не возьмут ни бог, ни супостаты божьей воли ».

Песнь 4

Подойдя к реке, Данте заметил старика Харона, который перевозил души усопших на другой берег, где начинался первый круг Ада – Лимб. Он представлял собой место, в котором скорбели души некрещеных младенцев и тех, кто « бога чтил не так, как мы должны ». Здесь Данте повстречал великих поэтов и философов древности: Гомера, Горация, Овидия, Лукана.

Песнь 5

Второй круг Ада, в котором хозяйничал демон Минос, был создан « для тех, кого земная плоть звала, кто предал разум власти вожделений» .

Песнь 6

У входа в третий круг Ада грешников встречал « трехзевый Цербер, хищный и громадный ». Под непрекращающимся дождем и градом здесь томились души чревоугодников.

Песнь 7

Следующий круг Ада, охраняемый звероподобным демоном Плутосом, служил местом заключения для скупцов и прожигателей жизни.

Песнь 8-11

В пятом круге Ада Данте увидел страждущие души, загубленные ленью и гневом.

Вскоре перед путешественниками предстал город Дит, вход в который охраняли полчища демонов. После непродолжительной беседы они пустили внутрь отважных путников.

Здесь Данте встретил Медузу Горгону, но, предупрежденный Вергилием, вовремя успел закрыть глаза – « ужасно увидеть лик Горгоны », способной навсегда ослепить человека.

В шестом круге Ада Данте повстречал души еретиков, томящихся в гробницах.

Вергилий объяснил своему спутнику, как устроены последних три круга, расположенных в нижнем ярусе Ада, у самого центра Земли.

Песнь 12-16

На страже седьмого круга Ада стоял дикий и злобный Минотавр. Кровавый бурлящий поток пожирал здесь тех, « кто насилье ближнему нанес », а сверху их обстреливали из луков кентавры.

Во втором поясе седьмого круга Данте встретил лишь колючие растения, в которые были обращены души самоубийц.

В третьем поясе седьмого круга томились богохульники, на чьи непокорные головы « опускалась вьюга огневая ».

Вергилий объяснил Данте, что вскоре им предстоит спуск в центр Ада.

Песнь 17-30

Перед путниками из бездонной пропасти явился Герион – адский стражник восьмого круга, где жестоко карались обманщики. Они сели на его спину, и помчались на дно пропасти.

Восьмой круг Ада состоял из десяти Злых Щелей – глубоких рвов концентрической формы. В первом из них бесы избивали плетками обольстителей и сводников, во втором рву перед путниками « предстали толпы влипших в кал зловонный » – таковой была участь всех льстецов.

В третьей щели карались святокупцы – служители церкви, торговавшие при жизни церковными должностями. Тела их были зажаты огромными валунами, а пятки – охвачены пламенем.

Следующий ров принадлежал прорицателям и ясновидцам, каждый из которых был « странно скручен в том месте, где к лицу подходит грудь ».

В пятой щели восьмого круга корчились от мучений души взяточников, погруженные в кипящую смолу.

В шестом рву шли толпы грешников « неспешным шагом, без надежды, слезах, устало двигаясь вперед » – это были лицемеры, облаченные в свинцовые плащи.

Седьмая щель служила темницей для воров, где их тела испепелялись и разваливались на куски, чтобы затем вновь собраться в тело – такая кара продолжалась бесконечно.

Восьмой ров предназначался для лукавых советчиков.

В девятой щели всем зачинщикам задора Сатана дробил головы, отрубал уши и носы.

Фальшивомонетчиков ждала печальная участь в последней щели восьмого круга Ада, где они страдали зловонной чесоткой.

Песнь 31-34

Данте и Вергилий увидели « строй гигантов », которые были наказаны тем, что не моли пошевелиться.

Путники добрались до колодца, где « новый исполин, Антей, возник из темной котловины ». Вергилий задобрил его, и великан перенес их « в провал, где поглощен Иуда тьмой предельной и Люцифер ».

На дне колодца находилось ледяное озеро Коцит, в котором « синели души грешных изо льда » – это был последний круг Ада. Здесь страдали души предателей.

В центре ледяного озера располагался Трехликий Люцифер. В одной его пасти находился Иуда, во второй – Брут, и в третьей – Кассий. Грехи их были гораздо ужаснее всех остальных.

Вергилий сообщил Данте, что их путешествие по кругам Ада подошло к концу, и теперь они могут узреть небеса.

Чистилище

Песнь 1-8

Путники « вышли на пустынный брег », и Данте был безмерно рад вновь видеть солнечный свет. Они повстречали челн, управляемый прекрасным ангелом, который привез к подножию горы души умерших людей.

Среди них были грешники, успевшие раскаяться в своих нечестивых поступках перед смертью, отважные воины, павшие в бою, нечастные, умершие насильственной смертью.

Данте залюбовался ночным небом, когда появились на нем три яркие звезды, « зажегшие вкруг остья небосвод » – символы веры, надежды и любви.

Песнь 9-26

Вергилий и другие тени не нуждались в отдыхе, в то время как обессиленный Данте провалился в глубокий сон. Проснувшись, он был крайне удивлен и напуган – ярко сияло солнце и « море расстилалось перед взглядом ». Вергилий рассказал, что пока поэт спал, появилась святая Лючия и перенесла его к самому входу в Чистилище.

Подойдя к скале, путники увидели « три больших ступени, разных цветом, и вратника, сомкнувшего уста ». Ангел, охранявший ворота в Чистилище, начертил на лбу каждого из них букву «Р», след от которой должен был исчезнуть по мере продвижения к вершине скалы.

Чистилище было также поделено на части – круги. В первом кругу находились « христиане, гордые сердцами ». Большие каменные глыбы давили им на спины, и держались они из последних сил, сгибаясь под большой тяжестью. Однако тени пели хвалу Господу, и просили наставить людей на путь истинный.

Второй круг Чистилища предназначался для завистников, которые здесь были лишены зрения.

Неожиданно в глаза Данте « ударил новый блеск ». Вергилий объяснил, что к ним приблизился ангел « сказать, что путь открыт ». Так путешественники оказались в третьем кругу, предназначенном для очищения душ, отравленных гневом. « Темный и подобный ночи » дым ослеплял их, заставляя думать о кротости и смирении.

Следующий круг Чистилища был отведен тем душам, которые при жизни предавались унынию. От одной из душ Данте узнал, что « любви к добру, неполной и унылой, здесь придается мощность ».

В пятом круге находились расточители и скупцы, а шестой круг предназначался чревоугодникам. Им суждено было испытывать страшные муки голода до тех пор, пока души искренне не раскаются и не искупят свои грехи.

Седьмой круг Чистилища предназначался сластолюбцам, что « забыли о людском законе, спеша насытить страсть, как скот спешит ». Свои души они очищали тем, что горели в огне и пели оды целомудренной жизни.

Песнь 27-33

К этому моменту у Данте были стерты почти все буквы со лба – он был готов к тому, чтобы вступить в « Господень лес, тенистый и живой ». Это и был Земной Рай, в котором обитало бы все человечество, если бы Ева не нарушил запрет.

Здесь Данте повстречал свою возлюбленную – Беатриче, которая умерла в возрасте 25 лет. Вергилий исчез, и его место возле Данте заняла Беатриче. С ее помощью поэт смог воочию взглянуть на все девять кругов Ада и семь кругов Чистилища, и осознать, насколько опасно грешить в земной жизни.

Беатриче попросила своего возлюбленного, который был лишь гостем в Господнем лесу, не забыть описать все, что он здесь повидал – « для пользы мира, где добро гонимо ».

Песнь 1-2

« Вонзилась в солнце Беатриче взором », и Данте, незаметно для себя, стал возноситься со своей возлюбленной в небесные сферы. Все пространство Рая Небесного было поделено на небеса.

Как пояснила Беатриче, небесные сферы вращаются кристальным девятым небом – Перводвигателем. В движение их приводят ангелы.

Песнь 3-28

Вместе с Беатриче Данте оказался в первом небе – небе Луны – самого ближайшего к земле светила. Здесь они повстречали души монахинь, которых отдали замуж помимо их воли. Одна з них поведала поэту, что они находятся на первом небе потому, что, хоть и стали жертвами насилия, но не проявили должной стойкости. Так Данте узнал, что « всякая страна на небе – Рай, хоть в разной мере, ибо неравно милостью орошена ».

На втором небе – Меркурии – странников ожидали души праведников, что излучали особенно яркий свет.

На третьем небе под названием Венера купались в благодати и радости души любвеобильных.

В четвертой небесной сфере – Солнце – Данте и Беатриче повстречали мудрецов. Далее они попали в пятое небо, где « в недрах Марса, звездами увит, из двух лучей, слагался знак священный », то есть крест. Данте услышал чарующие звуки песни, чьи слова он не смог понять, но наслаждался мелодичным звучанием. Глядя на сверкающий крест, поэт понял, что это была хвалебная песнь Иисусу Христу.

Шестое небо – Планета Юпитер – была « полна искрящейся любовью ». Здесь нашли свое пристанище души справедливых. Из отдельных сверкающих частиц стали появляться буквы. Данте сложил их в слова и прочел библейское изречение, а после перед его глазами возникла фигура орла – символ власти и правосудия, царивших на небесах.

Беатриче призвала своего возлюбленного двигаться дальше, и они вознеслись на седьмое небо – планету Сатурн. Они заметили « рать огней », но в этой небесной сфере не было слышно сладкоголосых пений, как на предыдущих небесах. Здесь находились души, посвятившие себя служению Всевышнему. Это место находилось так далеко от земли, что Данте, посмотрев вниз, удивился, каким крошечным стал земной шар.

Возлюбленные устремились в восьмое, звездное небо, где нашли вечный приют великие праведники. Отвергая мирское богатство, им удалось накопить духовные сокровища, которыми они теперь наслаждались. С Данте стали беседовать апостолы Петр, Иоанн, Яков. Здесь же поэт узрел душу Адама, что излучала необычайно яркий свет.

Прибыв в девятое, кристальное небо, Беатриче сообщила, что здесь собран « весь плод небесного круговращенья ». Первое, что увидел поэт в этой небесной сфере – « точку, лившую такой острейший свет », что он был вынужден отвести взгляд. Эта ослепительная точка символизировала собой божество. Вокруг нее кружились огни, из которых были созданы все девять ангельских кругов Рая.

Песнь 29-33

Беатриче рассказала Данте, « где, когда и как » были сотворены ангелы. Благодаря их непрерывному стремительному движению вращалась и вся Вселенная.

Возлюбленные вознеслись в Эмпирей – наивысшую сферу, где Данте увидел своего нового наставника – Бернарда, мистика-богослова. Одетый в белоснежную ризу, « он так ласков был, как только может быть родитель нежный ». Тем временем Беатриче, исполнив свою миссию, вернулась на положенное ей место в Раю.

В центре амфитеатра сидела та, « чей лик с Христовым всего сходней » – Дева Мария. Рядом с ней сидели Адам, Иоанн Креститель, апостол Петр. Старец обратился к Деве Марии с просьбой, чтобы она помогла Данте, а после призвал поэта взглянуть наверх. Когда тот возвел глаза, он увидел необычайно яркое сияние – « Вышний Свет, над мыслию земной столь вознесенный ». У него не хватило слов, чтобы передать свое потрясение и восторг от увиденного.

Так Данте обрел величайшую из всех истин – узрел Бога в его триединстве. Пережив момент наивысшего духовного напряжения, он обессилел. Однако пережитое им озарение навсегда определило его жизнь – « Но страсть и волю мне уже стремила, как если колесу дан ровный ход, любовь, что движет солнце и светила ».

Заключение

Поэма Алигьери, основанная на христианском учении, наглядно продемонстрировала, какая кара ожидала грешников за совершенные ими злодеяния. И вместе с тем показывала, насколько всеобъемлющей может быть милость Божья к людям, живущим честной и праведной жизнью.

После ознакомления с кратким пересказом «Божественная комедия», рекомендуем прочесть книгу Данте Алигьери в полной версии.

Тест по поэме

Проверьте запоминание краткого содержания тестом:

Умирает Путин и оказывается у ворот Рая, где его встречает апостол Петр со сл.

Умирает Путин и оказывается у ворот Рая, где его встречает апостол Петр со словами:
— Добро пожаловать в рай, господин президент. Только, к сожалению, прежде чем вас здесь поселить, должен вам сказать, что нужно решить одну небольшую проблемку. Видите ли, это большая редкость, чтобы политик такого высокого ранга попал в рай, и мы, по правде говоря, даже не знаем, что с вами делать. Поэтому мы решили, что один день вы проведете в аду и один в раю, чтобы вы сами могли свободно решить, где проводить свою вечность.
Затем апостол провожает вновь прибывшего к лифту, на котором бывший президент спускается в ад. Открываются двери лифта, Путин выходит и видит вокруг себя ярко-зеленое поле для гольфа. Вдали он замечает роскошный клуб. К нему навстречу бегут его друзья-политики, с которыми он когда-то работал, радостно обнимают его, вспоминая старые добрые времена, когда они все вместе богатели за счет русского народа. Они играют партию в гольф, а потом вместе идут в клуб на ужин с черной икрой, омарами и прочими вкусностями. С ними ужинал и сам Сатана, который в реальности оказался человеком очень симпатичным, любезным и веселым. Путин так весело провел время, что даже не заметил, что уже пришло время уходить. Все подходят к нему, горячо жмут ему руки. Путин был очень тронут, и ему стало грустно. Но вот, двери лифта закрываются, и он вновь поднимает Путина к вратам рая, где его встречает апостол Петр. Следующие 24 часа Путин проводит время так: перепрыгивает с облака на облако, играет на арфе, молится и поет. День долгий и нудный, но наконец он заканчивается. Появляется апостол Петр и спрашивает:
— Господин президент, вы провели один день в аду и один в раю, теперь вы можете по-демократически решить, где провести остаток вечности.
Путин немного подумал, почесал лысину и говорит:
— Ну, что я могу сказать, рай – это, конечно, очень красивое место, но кажется, мне больше понравилось в аду.
Апостол Петр, пожав плечами, вновь провожает его к лифту. Когда лифт спустился и двери открылись, Путин увидел… огромную пустыню, всю заваленную мусором, а все его друзья, одетые в рабочие комбинезоны, собирали этот мусор и паковали его в черные пластиковые пакеты. К нему подходит Сатана и обнимает его одной рукой за шею в знак приветствия.
— Я не понимаю, — лепечет Путин, — позвольте, вчера здесь было поле для гольфа и клуб, где у нас был ужин с черной икрой и омарами, и вообще, мы вчера здесь так здорово оттянулись… А сейчас тут только эта пустыня, заваленная мусором, а мои друзья кажутся последними неудачниками…
Сатана смотрит на него, улыбается и говорит:
— Друг мой, вчера у нас была предвыборная кампания. А сегодня ты за нас уже проголосовал…

Дева Мария, помоги обогнать: ад, рай и чистилище на дорогах Италии

Первое. Для меня великая честь – участвовать в вашем дантовском марафоне, в ряду настоящих знатоков и исследователей Данте 1 . Честь незаслуженная, поскольку я к ним не принадлежу. Я не дантолог и даже не итальянист. Я не более чем иноязычный читатель Данте, читатель, который изучал итальянский именно для того, чтобы читать Данте в оригинале. Что я читаю в Данте уже много лет? Приблизительно то, что читали в нем поэты 20 века: Т.С.Элиот, П.Клодель, отчасти P.M.Рильке, О.Мандельштам. Все эти поэты имели особый вкус к новизне и в Данте видели источник той новизны, которой ищет их время. И нашему времени нужна своя новизна. Мы можем с надеждой искать ее в Данте, поскольку Данте – это не только Arte che genera arte («Искусство, которое рождает искусство», так назывался дантовский симпозиум во Флоренции в 2006) 2 . Это и Рensiero che genera pensiero («Мысль, которая рождает мысль»). И еще: Esperienza che genera esperienza(«Опыт, который рождает опыт»). Последнее, пожалуй, всего важнее для меня.

Новый, novo, nuovo, novello – одно из главных слов Данте. Сила значения этого слова имеет у него почти библейский размах, перекликаясь с употреблением этого слова у Пророков и с тем смыслом, который оно несет в сочетании слов «Новый Завет», «Il Nuovo Testamento». Я имею в виду не только его первую книгу, «Новую Жизнь», Vita Nuova. В каждом своем сочинении Данте заявляет о какой-то неслыханной новизне, которую он собирается сообщить, о такой новости, которая должна изменить мир 3 . Среди множества значений novo самым характерно дантовским можно считать «небывалое», «невероятное», «чудесное». Не только предмет «Божественной Комедии» – нечто небывало новое, никем до Данте не виданное, не только язык ее и форма невероятно новы и навсегда останутся новыми. Главная новизна здесь иная: герой-автор идет к новому себе: преображенному, transumanato, божественному. В конце Чистилища, после погружения в Лету, Данте сообщает:

Io ritornai dalla santissima onda
rifatto sì come piante novelle
rinovellate di novella fronda 4 .

Вот, собственно, та новизна, которая мне, читателю наших дней, интереснее всего в Данте.

Второе предварительное замечание. Признаюсь, что до вашего предложения говорить о песнях Ада я меньше всего обращалась к этой кантике. Просто потому, что ее чтение – тяжелое душевное испытание. Но также и потому, что Данте для русского читателя (как и для мирового читателя вообще) – почти исключительно автор Ада. Это обидно и, кроме того, искажает понимание и самого Ада. Ад Данте, как заметил Поль Клодель, начинается в Раю. Прежде всего потому, что Ад, по утверждению Данте, – создание Бога Троицы:

Fecemi la divina potestate,
la somma spaienza e’l primo amore 5 .

Но не только поэтому (и, между прочим, само это богословское утверждение небесспорно: если Бог не творил смерти и греха, то Ада, места их исключительного действия, Он, вероятно, тоже не творил?). Ад Данте начинается в Раю как сюжет: там задумано и «санкционировано» его странствие – в качестве исключительного прецедента. Об этом, о своем необычайном (novo) поручении с небес:

Tal si partì da cantare alleluia
che mi commise quest’uffizio novo, 6

на всех кругах Ада напоминает Вергилий. Это выданный Данте в Раю пропуск, «командировка» в глубину Ада, его охранная грамота.

Кроме того, если все обитатели Ада находятся там потому, что совершили то или иное «беззаконие», то необходимо знать, какой «закон», какую «справедливость» они при этом оскорбили. Об этой справедливости мы узнаем только в Раю.

Это слово, giustizia, справедливость – так же, как и новизна, одно из главных слов Данте и так же приобретающее у него библейский размах смысла. В своей страстной жажде справедливости Данте – собрат Пророков и верный ученик Вергилия, тоскующего о возвращении на землю Virgo Iustitia, Девы Справедливости.

Я думаю, важнейшая задача современного чтения Данте – восстановить связь его Ада с Раем и, следуя его рассказу, выйти из Ада.

А для того, чтобы выйти из Ада – и это будет мое третье и последнее общее замечание, – необходимо держать в уме цельность всего мироздания Данте. Цельность, которая создана не исключительно им, флорентийским изгнанником. Он получил огромное наследство. Другое дело, что не каждый, получив такое наследство, сумеет им распорядиться. Данте сумел как, вероятно, никто другой. Мы привыкли отмечать и ценить в великих авторах то, чем они отличаются от своих современников, то, что как бы «выводит» их из плена своего времени, из его ограниченности, его предрассудков. В случае Данте с его необычайной свободой и смелостью в отношении общепринятых мнений утверждения такого рода более чем справедливы. Но это только одна сторона отношения гения со своим временем. Другая состоит в том, что каждое время предоставляет своему жителю особые возможности, и пограничная эпоха, какой была дантовская, – особенно. Дары дантовской эпохи в этом смысле неоценимы. Никогда больше европейская культура не обладала таким огромным, цельным и центрированным смысловым космосом, благодаря чему и поэзия способна была вобрать в себя политику, богословие, философию, историю, естествознание, мастерство ремесленников. Феномен Данте возможен только в эту эпоху. Дальше этот космос начинает разбегаться и распадаться, как империя, отделившиеся части которой теряют связь с некогда общей столицей 7 . Такой столицей была, несомненно, Rosa Mistica, Таинственная Роза Эмпирея. Данте-политик предлагает проект всемирной империи потому, что в его уме эта универсальность уже осуществилась.

Не стоит уточнять, что дары времени не даются даром. Стать современным своему времени – труд и подвиг, как мы видим по жизни Данте. Он обличал свое время, он не находил в нем мира и справедливости, но он сумел так поставить парус своего гения, что творческий ветер эпохи дул в его паруса. Нас, его читателей, это обязывает помнить о «голистической» природе образов Данте. Если мы и не обладаем достаточно глубокими знаниями тех оснований, на которых Данте строит свою поэтическую «Сумму», – то есть, классической поэзии и философии, Св.Писания и богословия и многого другого – мы не должны забывать о присутствии этих оснований во всем, что говорит Данте, и не можем сужать дантовские образы до психологической, социологической или эстетической транскрипции. И тверже всего мы обязаны помнить о центростремительности каждой частицы его мира, которая «по морю бытия плывет к своему назначению». За исключением Ада. Ад у Данте – это прежде всего и по преимуществу состояние изоляции от целого, выпадение из центростремительного движения.

На этом я кончу мое уже затянувшееся вступление и перейду к Песням XII–XIV. Все эти три песни разворачиваются в Шестом круге Ада, среди насильников, violenti. Круг разделен на три террасы.

Песня XII. “Le fiere snelle” 8

Итак, мы находимся в Нижнем Аду, в Граде Дита, где мучатся насильники и обманщики, то есть те, кто – в отличие от невоздержанных из верхних ярусов Ада – творил зло с участием собственной воли (насильники) и собственного разума (обманщики). А также в отличие от ничтожных из преддверия Ада, которые предпочли вообще ничего не совершать. Первая терраса этого круга определена насильникам против ближнего:

Onde omicidi e ciascun che mal fiere,
Guastatori e predon… 9

Первые среди них – тираны. Данте знает, что государственное насилие страшнее частного.

Как мы знаем из предыдущих песен, вход в Град Дита необычайно затруднен. Только вмешательство Небесного Посланника позволяет нашим поэтам преодолеть сопротивление охранников-бесов. Вергилий здесь бессилен. Оказывается, что ему недоступен не только Рай (что, в логике Данте, печально, но естественно), но и глубина Ада! И дальше, в каждом новом кругу мы видим преодоление свирепого сопротивления адской стражи (в Двенадцатой Песне это Минотавр). Эта защита границ зла заставляет задуматься. Стражи стерегут осужденных, как тюремщики, чтобы они не сбежали, это понятно. Но какое сокровище они хранят от посторонних?

Почему, вопреки ожиданиям, так труден этот вход? Ведь общий вход в Ад легок и всегда открыт. Так у Вергилия:

Noctes atque dies patet atri ianua Ditis 10

так и у Данте. Что предельно трудно, это выйти из него:

Hoc opus, hic labor est 11 .

Читая сюжет аллегорически: постоянная доступность Ада означает всегда открытую для человека возможность впасть в грех. Почему же так трудна дверь нижнего ада? И здесь, нужно заметить, Данте следует Вергилию. В Шестой Песне «Энеиды» и ему, и Сивилле закрыт вход в посмертное жилище преступников, в башню Дита:

Nulli fas casto sceleratum insistere limen 12 .

Мотив этого запрета у Вергилия – чистота от преступления. У Данте, мы можем предположить, другой мотив. Разум, естественный разум (который, как все знают, воплощает фигура Вергилия), не может знать глубины зла – так же, как он не знает блаженства. Зло – тоже тайна, как и святость. Для его понимания также необходимо откровение. Вот один из примеров того, что дантовский Ад, как мы говорили, начинается в Раю.

Если мы вслед за английским исследователем увидим в дантовском сочинении, в его Аду, «откровение природы нераскаянного греха» 13 , мы поймем, что адские муки дают нам увидеть не столько «воздаяние», «справедливую кару», то есть, нечто такое, что случается после греха, в ответ на него, но сам грех в его истинном виде, грех как он есть, когда его ничто не заслоняет. Ветер, который несет Паоло и Франческу, подхватывает их не после того, что они совершили: это с ними действительно происходит в самый момент их беззаконной страсти. Их страсть и есть этот ветер. Кипящая река крови, в которую погружены – каждый в меру своих преступлений – тираны из Песни XII, и есть реальность их действий.

То, что глубина Ада сопротивляется знанию человека, похоже на правду. Чтобы совершить грех, нужно не видеть его природы – так, как эта природа открывается глазам Данте. Откровение зла состоит не только в том, что мы с полной ясностью видим, насколько оно в себе безобразно, но и в том, что мы узнаем, какое это великое страдание для того, кто это зло совершает. Сам он может этого до времени не чувствовать, но то, что в нем страдает и гибнет, – это его человечность, божественный замысел о нем. Обыкновенно человеку нужно иметь множество убедительных объяснений, извинений, причин и целей, чтобы совершить зло как нечто «необходимое», нечто «полезное» для чего-то еще. Нужно инструментализовать зло, одним словом. То есть, нужно думать, что по существу ты делаешь нечто другое, чем то, что ты делаешь, а то, что принято считать злом, ты всего лишь используешь как необходимое средство. Например, ты не убиваешь тысячи невинных людей, а осуществляешь – при помощи их «ликвидации» – великий проект будущего счастья человечества или Отечества (как это прокламировалось в СССР и нацистской Германии). Этот новейший пример особенно уместен в связи с Песней XII. «Грандиозные» фигуры диктаторов ХХ века (Сталин, Гитлер, Мао, Энвер Ходжа и другие) будут, как дома, в кровавом кипятке дантовского Флегетона и, вероятно, превзойдут легендарного Аттилу.

A propos. В своем отношении к массовому насилию «сверху» со стороны власти, к тирании мораль современного человека, человека «после Аушвица и ГУЛага», полностью совпадает с дантовской. Быть может, это последний род зла, который остается несомненным, абсолютным злом для нашего современника 14 . В других случаях «насилия»: самоубийцы, ростовщики (то есть, собственно говоря, все финансисты: вспомним, к чему привела Эзру Паунда его «дантовская» ненависть к usura! 15 ) а также гомосексуалисты – эти позиции очень разойдутся. Но я думаю, мы не будем сегодня обсуждать различия моральных суждений современного гуманизма с его фундаментальным требованием толерантности, переходящим в моральный агностицизм, – и решительно не-толерантных дантовских суждений. Будем говорить только о том, что написал Данте. Но заметим при этом, что, если образы таких грешников, как нежная Франческа, благородный Пьер дела Винья, изящный Брунетто Латини, вызывают наше горячее сочувствие и желание «спасти» их из адского круга, от беспощадного Данте – то это потому, что именно такими их представил нам Данте. Он сострадал этим своим героям не меньше, чем его читатели. Он поступил с ними не иначе, чем греческие трагики со своими протагонистами или Вергилий с Турном и Дидоной. Пожалуй, современному художнику эта сложная позиция – позиция эпической или трагической ответственности автора перед реальностью – почти недоступна. Он «спасет» (в моральном смысле) тех, кого любит, и «погубит» нелюбимых.

Но в Двенадцатой Песне ничего сложного в этом отношении нет. Здесь Данте, повествователь и герой своей эпопеи, не встречает для себя никакой моральной трудности. Тирания, то есть насилие и беззаконность в государственной форме, ему предельно ненавистна – но не по причине анархизма, как обыкновенно бывает в таких случаях, а прямо наоборот: именно потому, что ему так дорога идея законной и благородной единой власти (ср. его «Монархию»). Ни с кем из погруженных в кипящую кровь Флегетона он даже не заговаривает. Персонально они ему не интересны.

Вернемся в последний раз к трудному входу в область зла. Трудному входу в Дит – и затрудненному входу в каждый новый его круг. В нашем случае – к Минотавру на скале в начале Двенадцатой Песни и вслед за ним – к патрулю надсмотрщиков-кентавров (а сколько таких гостей из мифа, из хтонической греческой архаики Вергилий и Данте уже встретили до этого!). Со «своими», языческими чудищами Вергилий умеет справиться или договориться, так что порой они могут даже, подобно «добрым чудовищам» в сказках, оказать ему услугу, как кентавр Несс, который по приказу Хирона сопровождает путников до брода и перевозит на спине Данте через Флегетон. Отношения Вергилия с кентаврами – можно сказать, идиллия в ограде Ада. Между ним и Хироном есть какая-то солидарность. Чего Вергилий, как мы знаем, не может – это справиться с христианскими бесами. Спуск в глубину Ада, в глубину греха и зла так труден потому, что это не что иное как путь спасения. Не только личного спасения Данте, задуманного Беатриче (она объясняет в Земном Раю, что только таким образом, посещением мира погибших душ возможно было спасти Данте от духовной смерти 16 ), но и определенной возможности спасения для его читателя. Увидеть зло в его открытой природе кое-что значит! Никто из тех, кто по-настоящему прочитал дантовский Ад, я думаю, уже не сможет совсем беспроблемно выбирать те виды зла, какие Данте нам описал. Образы подожженного песка и снегопада огня, реки из кровавого кипятка, истекающих кровью деревьев и кустов, образы людей, ставших охотничьей дичью (я называю только образы из наших Песен, XII-XIV) как настоящая реальность греха (а не только неизбежно последующее за ним наказание) навсегда записываются, говоря по-дантовски, в книгу нашей памяти. Подробные разъяснения того или другого греха, любые нравоучения здесь уже излишни. Записываются? Я бы сказала: эти образы врезаются в камень нашей памяти. Сама сила письма и есть моральный урок Данте.

В каждом эпизоде, в каждом пассаже эта сила письма проявляется по-разному. Неизменное и первое орудие Данте, несомненно, – синтаксис. Таким «длинным» синтаксисом не владел ни один поэт. Я понимаю этот синтаксис иначе, чем Мандельштам, которому важнее всего была непредсказуемость хода дантовской речи, ее чисто звуковые сцепления. Однако эти необычайно длинные, разветвленные фразы направляются огненной логикой.

Посмотрим на вторую фразу Двенадцатой Песни, которая разворачивается 12 строк или 4 терцины!

Qual è quella ruina che nel fianco
di quà da Trento l’Adice percosse,
o per tremoto o per sostegno manco,
che da cima del monte, onde si mosse,
al piano è sì la roccia discoscesa,
ch’alcuna via darebbe a chi su fosse;
cotal di burrato era la scesa;
e ‘n su la punta della rotta lacca
l’infamia di Crete era distesa
che fu concetta nella falsa vacca;
e quando vide noi sè stesso morse,
sì come quei cui l’ira dentro fiacca. 17

Все это – одна фраза! Она симметрично поделена на две половины. Первая половина – описание загробного ландшафта через его приблизительное сравнение с земным. Данте не тратит слов: зачем описывать, читатель и так поймет, он видел это сам или ему об этом рассказывали. Первый член сравнения, горный обвал у Адиче, по которому нельзя спуститься, занимает первые шесть строк. Ровно половина фразы. Широкая панорама и глубокий взгляд далеко вниз. Вторая половина фразы сжимает перспективу: сначала до пещеры на этом обрыве (третья терцина). И последняя, четвертая терцина представляет собой просто катастрофическое ускорение сжатия пространства и времени. Внимание фокусируется на лежащем в пещере чудище Минотавре, «позоре Крита» (здесь само собой напрашивается впечатление за пятьсот лет предсказанного кинематографического эффекта, смены планов, движения камеры, но дело много серьезнее: дальше фокус смещается не только в пространстве, но и во времени), следующая строка сжимает Минотавра до момента его зачатия в «обманной корове»! Но и это не конец. Минотавр, уже рожденный и убитый Тезеем, и теперь сторож Шестого круга, вонзает зубы в себя самого, обессиленный внутренним гневом. Насилие свернулось в точку и выстрелило в себя. Последнее слово этой издалека идущей фразы – fiacca, сокрушает. Точный смертельный удар. Минотавр побежден самим ходом, самой стратегией этой фразы – прежде, чем с ним заговорит Вергилий. Появление стрел и лука кентавров она уже предсказала. Таков синтаксис Данте: он обгоняет и предсказывает ход событий.

В последующем эпизоде сила дантовского письма обнаруживает себя другим образом. Вергилий – вновь одной фразой, которая также продолжается четыре терцины и ветвится сложноподчиненными предложениями: «когда», «если», «так, что», «из-за чего» – объясняет Данте происхождение этого обвала. Это случилось после схождение Христа в Ад. Теперь мы видим Данте – виртуоза эмпатии. Он мыслит с точки зрения Вергилия. Он предлагает нам удивительный перевод христианского события на язык языческой мысли, на язык эмпедокловой космологии. Как еще может понимать происшедшее просвещенный язычник? Равновесие космоса, составленное гармонией силы любви и ненависти (иначе: притяжения и отталкивания) нарушилось. Сила любви перевесила силу отталкивания – и за этим обычно следует разрушение мира, возвращение в хаос. Действительно, все почти точно – но «как в гадательном зеркале».

Эпизод с кентаврами и Хироном, как я уже говорила, – редкая пауза благодушия среди ужаса Ада. В ней нельзя не почувствовать тени комизма (достаточно вообразить в картинках, как Хирон расчесывает себе бороду стрелой, как патруль кентавров с берега стреляет из лука в тех, кто норовит выглянуть из кипящей крови больше, чем им положено, как Данте верхом на кентавре переправляется через Флегетон, вергилиеву реку – которую он пока не узнает). Здесь, как во многих других эпизодах, Данте показывает свое мастерство входить в игру, начатую старинными поэтами: среди их пейзажей и их персонажей как бы второй раз он странствует и по-новому пускает в ход арсенал классической фантазии. С окончательной серьезностью его отношения с классической дохристианской поэзией и отношение этой поэзии к истине будут выяснены в Земном Рае. Но здесь наш разговор не об этом.

Лейтмотив Двенадцатой Песни – невероятная упорядоченность насилия над насильниками. Эта механическая упорядоченность иррациональна: во-первых потому, что работа по ее соблюдению возложена на чудовищ, представляющих собой гибрид человека и зверя; во-вторых, потому, что строгой мерой количества здесь измеряется то, что такому измерению не подлежит: кровь и мука. Ад замкнут и регулярен, как концлагерь или тоталитарное государство – но ведь таких реалий Данте не должен был бы знать на опыте своего времени, жестокость которого имела стихийный и анархический характер. В отличие от адских пейзажей, инфернальную дисциплину ему еще не с чем сравнить на земле.

Это, повторю, редкая песня, в которой мы не замечаем ни малейшего сочувствия и даже интереса Данте к тем, кто претерпевает адские пытки. Ненавистные тираны, убийцы и грабители. От них остались одни имена.

Песня Тринадцатая. “Anima lesa…” 18

Переправлявший Данте кентавр Несс еще не исчез из виду, а все уже переменилось. Мы среди насильников против себя самих: самоубийц и мотов. Мотам будет отведен короткий эпизод, интермедия страшной охоты, которая прерывает беседы Данте с двумя самоубийцами, деревом и кустом.

Итак, мы в глухом лесу, который напоминает нам о двух других лесах поэмы, selva selvaggia 19 из самого начала повествования и antica selva 20 Земного Рая на вершине горы Чистилища. Во всех этих сценах лес у Данте несет смысл какой-то глубокой непроясненности общего положения, потерянности человека. Но здесь к нему добавлен еще мотив пряток, тайного убежища, которого ищут хищные звери. Птицы этого леса – ужасные Гарпии. Данте кажется, что этот лес, в котором раздаются стоны, кого-то прячет в себе. Вергилий пытается подсказать ему: ведь ты читал мою «Энеиду», помнишь, чему в ней никто не верит? Подсказка не помогает. Тогда Вергилию приходится прибегнуть к эксперименту: обломай ветку, и поймешь (то есть, повтори то, что сделал мой Эней с миртом в моей Третьей песне). Данте слушается – и тут же слышит человеческий стон; из ствола течет кровь. Он с ужасом понимает: эти деревья только видятся мертвыми, это души, а не растения. Достаточно малейшего насилия, чтобы кровь и речь вышли наружу: укоряющая, жалобная речь. С людьми так не поступают! Даже со змеями можно быть бережнее. А мы были людьми… Uomini fummo…

Речь, самый процесс словесного выражения для душ в Аду травматичен – но более яркого случая, чем это истекающее кровью и словами дерево, мы не встретим.

В сосуде Тринадцатой Песни заключен один из самых волнующих образов мировой поэзии – ставший деревом благородный самоубийца Пьер делла Винья, верный и оклеветанный советник Императора Фридриха II. Прямой источник этого образа – Вергилиев Полидор, убитый и обращенный в мирт. Истекая темной кровью, Полидор-мирт говорит Энею, обломившему его ветку:

Quid miserum, Aeneas, laceras? 21

Но Вергилий коснулся здесь древнейшего сюжета, известного фольклору всех народов: это легенды о человеке, обыкновенно невинно убитом, который превращается в говорящее растение (чаще всего для того, чтобы свидетельствовать о своем убийце). Мы слышим в этих легендах интуицию какой-то глубокой и таинственной связи, своего рода тождества человека и дерева. Кроме того, тема их – утаенное и затем раскрытое убийство. Так это, собственно, и у Вергилия. Сюжет Данте сложнее. Самоубийца-дерево становится свидетелем против себя – собственного убийцы. Свидетелем против него будет в дальнейшем его собственное тело, от которого он отказался и которое в конце времен будет повешено на своей «постылой душе», l’ombra sua molesta (ср. библейское: «проклят каждый, висящий на дереве»). Противоестественное соединение жертвы и ее палача в одном лице – иначе: противоестественное раздвоение одного человеческого существа – показано нам со всей наглядностью.

Раненость и ранимость – лейтмотив этой песни. Ее герой – раненная душа, поруганная душа, аnima lesa. Самоубийцы-деревья взывают к жалости, но иначе чем через причинение им новой боли их не услышишь. Они могут говорить не дольше, чем течет кровь из обломанной ветки. Данте и Вергилий, подтолкнувший Данте на жестокий эксперимент, испытывают перед ними вину. Душа самоубийцы (тень, l’ombra называет ее на античном языке Данте), поселившись в этом сосуде боли, делает каждого своего собеседника вовлеченным в насилие над собой. Изысканность, сдержанность и благородство речи Пьера дела Виньи усиливают этот эффект. Это мучение впечатляет, пожалуй, больше, чем река кипящей крови из предыдущей песни. Неудавшийся побег из невыносимой ситуации (credendo col morir fuggir disdegno, «надеясь при помощи смерти сбежать от бесчестия», говорит Пьер дела Винья 22 ), из незаслуженного позора, которого человек чести не может пережить, из утраты доверия, которой любящий и преданный человек не может вытерпеть. Данте, потрясенный состраданием, не может задать Пьеру дела Винья нового вопроса. Только судьба Франчески тронула его в такой мере.

Пьер делла Винья, жертва клеветы, образец той верности суверену, которая была так дорога Данте, «ingiusto fece me contra me giusto» «сделавший себя невинного виноватым против себя» 23 , видится нам образцом человеческой судьбы в бесчеловечном мире, как ее часто понимают позднейшие мыслители и философы. Но христианство думает о безвыходности иначе, и Данте с этим не спорит. Предполагается, что свобода воли остается у человека в любом положении и в любом положении он может выбрать жизнь. От этого отказывается «большой терновник», Пьер делла Винья и другой самоубийца, некогда земляк Данте, флорентиец, а теперь куст, на его глазах обломанный мотами, которых на куски раздирают гончие.

Мы можем не заметить, что Данте выполняет просьбу Пьера дела Винья (как Эней совершает погребальные почести Полидору): своим рассказом он восстанавливает его доброе имя среди живых. Исполняет он и просьбу куста, некогда флорентийского судьи, осудившего на смерть себя самого и приведшего приговор в исполнение (так, на этот раз в юридических терминах описывается самоубийство). Данте (уже в начале следующей песни) собирает раскиданные обломки его ветвей.

В рассказах двух самоубийц мы слышим знакомые дантовские темы негодования против пороков двора и нравов родной Флоренции, над которой не кончается власть ее первого языческого покровителя, бога войны Марса.

В конце концов, эта песня оставляет нас с ощущением непоправимого, болезненного несчастья. Но кто сказал, что из Ада мы должны вынести только праведный гнев и удовлетворение торжествующей справедливостью? Пьер делла Винья напоминает нам о кровной солидарности людей – просто потому, что они люди. «Мы были людьми…». Uomini fummo…

И что значит – быть людьми? Для Данте, несомненно, это значит – быть слышимыми. Nam in homine sentiri humanius credimus quam sentire. «Ибо мы полагаем, что самое человеческое в человеке – не слушать, а быть слышимым» 24 . Удивительное и мало замеченное размышление Данте. Человек есть прежде всего сообщение. Кому направлено это сообщение?

Образ обломанной ветки – раны, «окна для боли» и своего рода органа речи, которая истекает из нее вместе с кровью, принадлежит к тем вещам, которые, узнав, уже нельзя забыть. О том, что боль и человеческий язык в земном мире в каком-то смысле тождественны, Данте уже думал в трактате «О народном красноречии»: первым словом сотворенного Адама, полагает он, был крик восторга, El!, который был одновременно и именем Бога. После изгнания из рая младенец рождается на земле с криком боли, heu! – это и есть его первое слово и, так сказать, первое имя мира 25 .

В образе кровоточащих деревьев оживает библейское отождествление крови и души.

Песня Четырнадцатая. «…la folgore aguta…» 26

Итак, следующая Песня, как и предыдущая, продолжает рассказ без перерыва. Она начинается с того, что обломанные в предыдущей песне ветки собираются, а растерзанный куст умолк. Мы не покидаем пространства насилия. Это его третья терраса: кощунники, содомиты, ростовщики. Странное объединение, не правда ли? Для Данте это три разновидности насилия: против Бога (святотатцы), против природы (содомиты) и против искусства (ростовщики). При чем же здесь искусство? Искусство, объясняет Вергилий в предшествовавшей нашим Песням вводной лекции о природе насилия, – это самые общие законы человеческих действий, которые, насколько могут, подражают природе, которая, в свою очередь, подражает своему Творцу, «так что ваше искусство – как бы внук Бога»,

Si che vostr’arte a Dio quasi è nipote 27 .

Требовать взамен больше, чем ты дал, – это и есть злейшее насилие над искусством.

Одна и та же мука назначена всем трем видам насилия: огонь, летящий с неба хлопьями,

come di neve in alpe sanza vento 28 ,

как снегопад в горах в безветренную погоду. Хлопья огня поджигают раскаленный песок, на котором лежат плашмя кощунники, бегают, стряхивая с себя свежие ожоги, содомиты (которых, замечает Данте, значительно больше) и сидят неподвижно ростовщики. Библейская казнь Содома и Гоморры. Незабываемый пейзаж с дополнительными сведениями из истории и географии (нечто похожее видели в военных походах Александр в Индии, Катон в Ливии).

Слово предоставляется языческому святотатцу Капанею, оскорбившему Юпитера и пораженному за это молнией (теперь источник Данте не Вергилий, а его страстный почитатель и подражатель Стаций: учителю и ученику предстоит встретиться в Чистилище). Образ Капанея – один из двух центров Четырнадцатой Песни. Этому богоборцу не откажешь в величии:

Qual io fui vivo, tal son morto 29 .

И убитый, и мучимый, он не признает себя побежденным: он остался собой. У него есть нечто такое, чего не отнимет ни смерть, ни пытка: это его достоинство. Три терцины, которые Капаней обращает к Громовержцу, исполнены такой лирической силой, что ей позавидовали бы поэты Sturm und Drang и революционеры всех времен.

Qual io fui vivo, tal son morto.
Se Giove stanchi ‘l suo fabbro di cui
crucciato prese la folgore aguta
onde l’ultimo dì percosso fui;
o s’elli stanchi li altri a muta a muta
in Mongibello alla focina negra
chiamando “Buon Vulcano, aiuta, aiuta!”
sì com’el fece alla pugna di Flegra,
a me saetti con tutta sua forza:
non ne potrebbe aver vendetta allegra. 30

Смысл его вызова: всего твоего всемогущества не хватит, чтобы лишить меня – меня самого. Я и мертвый – тот же. Радоваться победе тебе не придется.

Благочестивый язычник Вергилий, возмущенный этой несломленной гордыней, гибрисом, ставит диагноз Капанею: твоя ярость и есть твое полное наказание. Вероятно, он говорит за двоих? Ведь так же должен был бы думать и Данте, которому прекрасно известно христианское учение о гордыне и смирении. Так полагают многие комментаторы нашей Песни. Однако лирическая сила явно на стороне гордых и яростных стихов, которые произносит Капаней, а не того учительского выговора, которым отвечает ему богобоязненный Вергилий. Капаней говорит на лирическом языке самого Данте: это его гиперболы, его анафоры, его нарастающие повторы, его умение одной чертой обрисовать образ (“Buon Vulcano, aiuta, aiuta!” «Ну давай, Вулкан, на помощь, на помощь!»), это его мышление гипотезами («и если…», «и даже если…»), его привычка к географической точности. Это то самое «великолепное презренье», с которым сам Данте говорит о Фортуне в последующей песне – в ответ на пророчество Брунетто Латини об ожидающих его несчастьях.

Tanto vogl’io che vi sia manifesto
pur che mia coscenza non mi garra,
che alla Fortuna, come vuol, son presto.
Non è nuova alli orecchi miei tal arra:
però girì Fortuna la sua rota
come le piace, e ’l villan la sua marra. 31

А там, где в голосе персонажа мы слышим голос самого поэта, говорит Марина Цветаева, мы понимаем, на чьей он стороне.

В чем же лирическая правота Капанея и что она значит? Не проглядывает ли здесь «прометеевское» начало самого Данте, его гордыня и дерзость, его восхищение самоутверждением человека перед лицом Бога? Я думаю, дело совсем не в этом. Капаней говорит именно так, как человек должен достойно говорить перед лицом всемогущего и бессмысленного насилия. Сдача насилию, подчинение силе – это не смирение, а низость, vilta, ненавистная Данте.

Но разве Бог – это слепая гневная сила? Мы можем понять, что вергилиев Юпитер может быть прочитан как иносказание Вседержителя (сам этот эпитет – Omnipotens, Вседержитель – перешел в христианскую латынь из именования Громовержца), можем думать, что языческая гибрис и христианская гордыня в каком-то отношении близки. Но вот что решительно противоположно: Капаней не видит в Юпитере ничего кроме высшей формы насилия. Этому насилию он и бросает вызов – и в каком-то смысле побеждает его. Однако для христианина кощунство не есть вызов всемогущей Силе: это оскорбление Первой Любви. С таким образом Бога языческое благочестие не знакомо. Многозначительно молчание Данте после выговора Вергилия. Над кругом насильников царит Громовержец Капанея, обожествленное насилие, абсолютная тирания. Душу тем не менее оно убить не может, как нам невольно показывает сцена Капанея. Мы можем сказать, что само насилие проистекает из теологической ошибки: оно отвечает ложному образу Создателя. Имел ли сам Данте это в виду?

Можно предположить, что Данте, чье знание Библии необычайно даже для просвещенного человека его времени, что-то такое заметил в ветхозаветных книгах, в истории ночной борьбы Иакова с ангелом и в споре Иова с «богобоязненными» друзьями – что-то абсолютно неизвестное благочестию Вергилия. Да и тому «доброму прихожанину», с которым через несколько веков будет спорить Киркегор…

Вторая вершина Четырнадцатой Песни – рассказ Вергилия о происхождении адских рек. Данте опять оплошал, проявил умственную нерасторопность, не узнав кровавого Флегетона, который – как же ты читал мою «Энеиду?» – описал Вергилий. Эта река, заполнившая всю Двенадцатую Песню, вновь встречает их здесь, в горящей пустыне Четырнадцатой. В связи с этим Вергилий дает подробный урок адской гидронимики. Следует поразительный рассказ о некоем чудесном изваянии Старца в горах Крита, в том месте, где некогда располагалось Царство Сатурна, языческий Золотой Век. Данте создает здесь настоящий новый миф, заимствуя библейский образ из сна Навуходоносора в Книге пророка Даниила (сам этот библейский образ уже включил в себя языческую картину деградации Веков от золотого к железному):

«У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его – из серебра, чрево его и бедра его – медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные» (Дан.2, 32-33).

Таков и Старец Данте, повернутый лицом к Риму. В библейском сне дело кончается тем, что на этого идола скатывается камень с горы и разбивает его (традиционно это понимается как пророчество о будущем царстве Мессии, отменяющем земные царства). У Данте истукан стоит на месте, но все его части, кроме золотой, разбиты. В трещины текут слезы. Эти слезы и становятся адскими реками. Некоторые из них Данте уже встретил в своем странствии, другие ждут его дальше – в самой глубине Ада (Коцит) и на вершине Горы Чистилища (Лета). Поразительный Миф Истории ветхого человечества, истории, которая еще не закончилась и питает собой Ад. Вот куда направляются скорби всех веков.

На вершине Горы Чистилища, где течет Лета, мы увидим другой, библейский образ «Золотого века», безгрешного и блаженного начала человечества: Эдем, опустевший после изгнания Адама. Эдем и его Евноя (река благой памяти) тоже, как и адские реки, связаны с земной реальностью, но другим образом: не Эдем ей питается, но он – не то чтобы ее питает… он сквозь нее просвечивает. Он проникает на землю через вещие сны вдохновенных поэтов, напоминающие людям о первоначальной невинности «человеческого корня». Смутное пока обещание Вергилия о том, что Данте еще предстоит увидеть Лету, связывает между собой две эти альтернативные картины начала человечества.

Итак, мы прошли с Данте и Вергилием по катастрофическому горному обвалу, по берегу реки кипящей крови, по мертвому лесу, истекающему кровью и стонами, по раскаленной песчаной пустыне, на которую падает огненный снегопад, и вновь встретили Флегетон. На этом круг насильников еще не кончается. Он простирается на три следующие песни.

Я хочу отметить общую черту всех этих дантовских ландшафтов: бесплодие, безжизненность. Это общий знаменатель любого насилия. Новое Время слишком часто не различает жизненную силу – и насилие, оно в лице своих поэтов и мыслителей готово преклоняться перед насилием как проявлением чарующей мощи, творческого порыва и витальности. Для Данте жизнь и насилие – это две абсолютно противоположные вещи. Насилие – родина смерти, смерти во всех смыслах. На этом я и кончу наш сегодняшний разговор.

1 Имеется в виду цикл лекций, в которых последовательно читались и обсуждались все 100 Песен «Божественной Комедии». Для каждых двух-трех песен приглашался – по жребию, не по его выбору – какой-то лектор. Это был международный проект, так что читали Данте исследователи из разных стран и разных профессий (филологи, философы, богословы). Этот проект «Esperimenti danteschi» задумали и осуществили молодые люди, собравшиеся в общество Ragazzi di Dante, его поддержал Миланский Государственный Университет и коммуна Милана. Лекции проходили в Университете, но вход был открыт для всех желающих, так что аудитория была огромной. Усилиями «Мальчиков и девочек Данте» на каждом месте перед слушателем лежали тексты Песен, которые будут обсуждаться. Мне выпали эти Песни из «Ада» и, во второй серии, Песни XV, XVI, XVII из «Чистилища». Я читала эти лекции по-итальянски, первую – в переводе Francesca Chessa, вторую – в переводе Giovanna Parravicini. Благодарю «Мальчиков и девочек Данте»: без их «заказа» я никогда бы не решилась писать на такую ответственную тему.

2 Этот симпозиум был посвящен судьбе Данте в Америке и в России. Обе страны представляли два поэта и дантолог. В нашем случае это были мы с Еленой Шварц и М.Л.Андреев. Мой доклад назывался «Дантовское вдохновение в русской поэзии».

3 Вот как кончается первая часть его «Пира» (речь идет о том, что на народном языке можно излагать важнейшие – в случае «Пира» этические – темы): «Это будет новый свет, новое солнце, которое взойдет там, где прежнее заходит, и дарует свет тем, кто ныне сидит во тьме и мраке, поскольку прежнее солнце для них не светит» (Conv. I,12).

4 И я вышел из пресвятой волны, / обновленный, как новые (молодые) растения, / обновленные новой листвой (Purg. XXXIII, 142-144).

5 «Меня создала Божественная Сила, Высшая Премудрость и Первая Любовь» (Inf. III, 5-6) — иначе, говоря, Пресвятая Троица: Отец – сила, Сын – премудрость и Дух – первая любовь.

6 «Таким вышел ко мне из круга поющих «Аллилуйя» тот, кто поручил мне это новое – небывалое – служение» (Inf.XII, 88-89).

7 Уже у Петрарки мы видим, как этот центрированный мир распадается: Цицерон и Августин больше не находят себе места в одном пространстве – так же, как за дущу Петрарки ведут бесконечную битву любовь и религия, Лаура и Богородица. Мир, в котором Беатриче выполняла волю Богородицы, остался в прошлом.

8 «Проворные звери».

9 Там человекоубийцы и те, кто нечестно ранил, / мародеры и грабители… (Inf. XI, 37-38).

10 Ночью и днем широко открыта дверь во дворы Дита (Aen.VI, 127).

11 Вот это дело, вот это труд (лат.) (ibid., 129).

12 Никому чистому от преступления не позволено переступать его порог (ibid, 563).

13 “The revelation of the nature of impenitent sin”. P.H.Wicksted, «From Vita Nuova to Paradiso». Manchester University Press. Цит.по: The Comedy of Dante Alighieri the Florentine. Cantica I. Hell. Translated by Dorothy L.Sayers. Penguin Books 1988.

14 Вынужденное примечание. Эта лекция обращена к итальянской аудитории, и говоря о «современном человеке» здесь, как и во многих других местах, я имею в виду современного человека западной цивилизации. Для наших сограждан (по большей части) целесообразность государственного насилия остается вещью вполне допустимой.

15 Usura – процент, которым облагается денежный займ. О понимании банковского процента у Данте мы будем говорить дальше. Паунд посвятил «Узуре» страстную лирическую инвективу, в своем роде великие стихи. Ненависть к ростовщичеству (которое для Паунда автоматически связывалось с еврейским капиталом) привела его к сотрудничеству с итальянским фашизмом, который обещал освободить мир от «узуры».

16 Ср. слова Беатриче, постфактум объясняющие все происшедшее:

Так низко он пал, что любые средства
для его спасения были уже коротки,
кроме как показать ему погибшее племя.
Потому я и посетила вход умерших,
и тому, кто сопроводил его сюда,
моленья мои принесла со слезами. (Purg. XXX, 136-141).

17 Как этот обвал, который по склону горы с той стороны Трента скатился к Адиче, или из-за землетрясения, или из-за слабости опорных слоев, с вершины горы, откуда она рухнула, к долине, и так раскатились скалы, что не оставили пути для того, кто бы там оказался, – таков был обрыв этой пропасти; и там, у входа в разбитую полость (пещеру) позорище Крита возлежало, то, что было зачато в обманной корове; и увидев нас, в себя вонзило зубы, как тот, кого изнутри сражает гнев. (Inf. XII, 4-15).

18 «Поруганная душа…»

19 Mi ritrovai per una selva oscura… questa selva selvaggia ed aspra e forte / che nel pensier rinnuova la paura. – Я оказался в некоем темном лесу … этот дикий лес, и тернистый, и непроходимый,/ который в мысли (т.е.: и мысль о котором) воскрешает тот ужас (Inf. I, 2, 5-6).

20 Dentro alla selva antica tanto, ch’io/ non potea rivedere ond’io mi ‘ntrassi. – в глубину древнего леса, так глубоко, что я/ не мог уже увидеть, откуда я вошел (Purg. XXVIII, 23-24).

21 Зачем ты, Эней, ранишь несчастного? (лат.) (Aen. III, 41).

24 «О народном красноречии», De V.E.,I,5.

26 «Разящая молния»

29 Каким я был живой, таков я мертвый (Inf. XIV, 51).

30 Каким я был живой, таков я мертвый. Если Юпитер утомит своего кузнеца, у которого в гневе взял разящую молнию, которой в мой последний день я был сражен; если он утопит и всех других, сменяющих друг друга на Монджибелло в черной кузнице, крича «Ну Вулкан, давай, давай!», как он делал во время битвы при Флегре, пуская в меня стрелы со всей своей силой, и тогда не придется ему порадоваться победе (Inf. XIV, 51-60).

Данте «Божественная комедия»

Данте Алигьери (1265-1321): «Божественная комедия» (1321)

Краткое содержание. Поэт заблудился в дремучем лесу. Он натыкается на трех зверей. Это пантера, лев и волчица. Данте бежит от них. Вдруг он видит человека. Приблизившись, он понимает, что это автор «Энеиды». Вергилий сообщает, что его послала на помощь Беатриче и что он проведет его через ад и чистилище, а Беатриче – через рай, чтобы он еще живым узнал, как там, и сообщил свои знания людям. Этот эпизод имеет символическое значение: лес символизирует заблуждения души и политическое состояние Италииво времена Данте. Барс, лев и волчица – пороки. Пантераложь, предательство и сладострастие, лев – гордость и насилие, волчица – алчность и себялюбие. Вергилий тоже аллегория. Это просвещенный разум и певец Римской империи.

Ад. Перед тем, как спускаться в ад, Лючия, Сиракузская целительница (живет в раю) лечит глаза Данте (он плохо видел), и после этого они с Вергилием отправляются в путь. У ворот ада они видят ничтожных людей, не сотворивших ни добра, ни зла, недостойных ни ада, ни рая. Также здесь — те ангелы, которые в борьбе Бога с Люцифером не взяли ничью сторону. Важно помнить, что именно здесь находится папа Селестин V. Этот папа до своего папства был отшельником. Он был призван принести в мир добро, но отрекся, сложил тиару и отдал ее папе Бонифацию VIII, который сотворил много бед Италии. Он не заслуживает себе места ни в аду, ни в раю, в поэме даже не названо его имя. И это несмотря на то, что церковь причислила Селестина к лику святых. Что касается Бонифация, то Данте еще при жизни определяет ему место в аду, говоря, что душа его уже давно погибла, а на земле – только тело. Дальше – река Ахерон, граница ада. Тут души ожидают, когда приедет Харони увезет их. Харон превращен у Данте в беса ада. Круг первый (Лимб).В Лимбе никто не страдает, все скорбят. Здесь находятся младенцы, которые умерли до крещения, а также добродетельные нехристиане, те, в чью эпоху христианства не было. Это, например, великие поэты: Гомер, Овидий, Вергилий, Лукан и др. Их удел – вечно скорбеть, поскольку им недоступно райское блаженство. Круг второй – сладострастники.В этом круге сидит Минос,также бес ада. Он обвивает свой хвост вокруг каждого вошедшего. Сколько раз его хвост обовьется вокруг грешника, на такой круг ему и нужно отправляться. Среди сладострастников – Елена Прекрасная, Парис, Ахилл, Тристан.Разговаривает Данте с Паоло и Франческой.Франческа была замужем за злым мужем, а Паоло был его братом. Однажды муж Франчески застал их вместе и убил. С тех пор они в аду. В этом круге грешников истязают ужасными порывами ветра. Третий круг ада – чревоугодники.Здесь находится Цербер, тоже бес. Он пугает грешников и кусает их, отрывая куски мяса. Среди страдальцев – некто Чакко(с итальянского — свинья). Это был известный флорентийский обжора. Четвертый круг– скупцы и расточители. Бес — Плутос (богатство).В этом кругу грешники поднимают огромные тяжести и бросают друг в друга. Пятый круг – гневные.Их Данте видит в реке Стикс, где они злобно нападают друг друга и топят в зловонном болоте. Данте с Вергилием садятся в лодку, но тут один грешник уцепляется в нее. Это Филиппо Ардженти, богатый флорентиец, известный бешеным нравом, один из личных врагов Данте, который после изгнания поэта из Флоренции завладел его имуществом. Данте смотрит на его муки без жалости. Тут перед Данте и Вергилием открывается город Дис. Название города происходит от греческого Dis, так греки называли Аида. В этом городе страдают за более тяжкие грехи. Дис охраняют фурии, но прилетает ангел и отворяет ворота. Шестой круг – еретики.За ересь погибшие души лежат в могилах. Здесь находятся эпикурейцы, а также Фарината– вождь гибеллинов, победивший партию гвельфов (сторонником которых был Данте). Он был последователем Эпикура. Здесь же – Кавальканте дель Кавальканти,отец друга Данте Гвидо. Один из грешников заявляет, что во Флоренции осталось только два праведника: Данте и Гвидо. В пятом круге мучается папа Анастасий V,причисленный церковью к лику святых. Его Данте карает за ересь, потому что этот папа попал под влияние еретика Фотина. Седьмой круг – насильники, тираны, убийцы, разбойники, самоубийцы, моты, богохульники, содомиты.Бесом ада является Минотавр, как результат извращений Пасифаи. Здесь же находится скала, которая треснула в тот момент, когда распяли Христа. Первый пояс круга – кровавая река Флегетон.Тираны, убийцы, грабители и насильники плавают в кипящей крови, и чтобы они не выныривали, их охраняют кентавры с заряженными луками. Здесь, например, мучается Аттила Бич Божий и Аццолино – знаменитый тиран XIII века. Он истребил большую часть населения Падуи. Дальше – лес самоубийц. Люди, покончившие с собой, превращены в деревья, а в лесу летают гарпии и ломают ветки, принося деревьям невыносимую боль. Среди самоубийц – Пьер дела Винья, любимец императора Фридриха II. Он был обвинен в измене и ослеплен. Не выдержал и разбил голову об стену. Третий пояс седьмого круга – огненная пустыня.Здесь на развратников падает огненный дождь. Среди них – Франциск Д’Акоппо, епископ флорентийский.Восьмой круг (Злые щели, их 10) – обманувшие, сводники и обольстители, прорицатели, взяткодавцы, лицемеры, воры, лукавые советчики, зачинщики раздора, подельщики (слов, денег). Здесь самый известный – Улисс и Диомед, лукавые советчики, из-за которых пала Троя. Спуск в ад завершается замерзшим озером Коцит.Здесь находятся обманувшие доверившихся, предатели родины, родных, единомышленников, друзей, предатели благодетелей, величества божественного и человеческого. В центре холодного озера плачет и испытывает адские муки Люцифер. У него три лица. Первое, красное, символизирует гнев, второе, черное – зависть, третье, желтое – бессилие. В центральной пасти он держит Иуду, в двух других – Брута и Кассия, предателей Цезаря. После этого Вергилий и Данте садятся на спину Люцифера и летят в Чистилище.

Чистилище. Чистилище отличается от ада тем, что в нем за покаяние и труд можно заработать возможность попасть в рай. Первый уступ – нерадивые, второй уступ – умершие насильственной смертью, потом долина земных властителей. Круг первый – гордецы, второй – завистники, третий – гневные, четвертый – унылые, пятый – скупцы и расточители, шестой – чревоугодники, седьмой – сладострастники. Дальше земной рай. Из того, что запомнилось – в седьмом круге люди стоят в огне и целуют друг друга без различия пола. Также из чистилища прямо при Данте на небо возносится Стаций, итальянский поэт.

Рай. Рай представляет собой много небес, на каждом из которых находятся за свои заслуги. Луна (первое небо) – неисполненные обеты. То есть люди вроде праведные, но обет нарушили, не нарочно. Меркурий – честолюбивые, любовь к славе, деятельные души. Венера – любвеобильные, любящие души. Солнце – мудрецы. Марс – воители за веру, воинственные души (Роланд, Карл Великий). Юпитер – справедливые (Соломон). Сатурн – созерцательные души. Звездное небо – торжествующие души. Испытавшие веру, надежду, любовь. Здесь – апостолы. Кристальное небо – перводвигатель, точка ослепительная (господь Бог) и 9 ангельских кругов. Эмпирей – райская роза. На ней восседают Дева Мария, Беатриче, Мария, Анна (мать Марии), Лючия. В центре Христос. Здесь говорится, что ангелы всю жизнь в блаженстве смотрят на Бога, и не отвлекаются, а потому ни разум, ни память им не нужны. Еще от всех этих праведников такой свет источается, что Данте все время слепнет, но все-таки смотрит на них. Господа Бога внятно описать не смог. Все.

География поэмы.

Данте – человек XIII века. Для него Бог является центром мироздания, что и получается в песнях Рая. Данте, следуя средневековым ученым и теологам, воссоздает вертикальную модель мира. Она опирается на христианскую идею искупления. Всякое движение либо восхождение, либо нисхождение.

Земной шар разделяется на южное и северное полушария. Юг, как более совершенное полушарие, располагается сверху (так она диктовала). Северное – внизу, там больше океана, чем суши. Там ад, который представляет собой конус. В южной части конуса находится чистилище, и в раю, чистилище и аду по 9 сфер. Этот мир устойчив и един.

Мир «Божественной комедии» четко вытянут по вертикали: от трех пастей Люцифера до высот, где пребывают блаженные души. Если в этой системе двигаться вверх, наступает духовное возрождение, вниз – моральное падение. Центром мироздания является Бог, основа мировой гармонии, красоты и справедливости.

Схема ада соответствует схеме Аристотеля. Первые круги ада – те, кого карают за невоздержанность. Вторая часть – буйное скотство. Третья часть – обманщики, которые хуже убийц, порок вторгается в духовную сферу.

Композиция поэмы.

Композиция «Божественной комедии» четкая и продуманная. Она делится на три большие части («кантики»), посвященные изображению трех частей загробного мира. Каждая из трех кантик состоит из 33 песен плюс в начале ада – пролог, одна песня. Получается общее число 100 при одновременно проводимом через всю поэму троичном членении, находящем выражение как в сюжете (деление круга на три подкруга, например), так и в стихотворном размере (она написана трехстрочными строфами – терцинами). Пропорции частей – смысл и гармония.

Господство в композиции числа 3 и производного от него 9 объясняется его мистическим значением. Числам люди всегда придавали большое значение. Особенно важными были следующие числа, в том числе и у Данте:

3 – Троица;

4 – Мировой порядок;

7 = 4+3, символ союза Бога и человека;

10 = символ окончательного, завершенного божественного порядка;

100 = 10×10.

Еще для композиции важно то, что каждая часть поэмы заканчивается словом «звезды», имя Христа рифмуется только с самим собой и в аду вовсе не упоминается, как и имя Марии.

Фабула произведения воспроизводит схему популярного в средневековой литературе жанра «хождений по мукам». Есть и античные источники, в первую очередь «Энеида» Вергилия, где Эней спускается в Тартар. Вергилий в поэме исполняет роль, которую обычно отводили ангелу. Это объясняется тем, что Вергилия считали провозвестником христианства.

Божественная комедия

На полдороге жизни я — Данте — заблудился в дремучем лесу. Страшно, кругом дикие звери — аллегории пороков; деться некуда. И тут является призрак, оказавшийся тенью любимого мною древнеримского поэта Вергилия. Прошу его о помощи. Он обещает увести меня отсюда в странствия по загробному миру, с тем чтобы я увидел Ад, Чистилище и Рай. Я готов следовать за ним.

Да, но по силам ли мне такое путешествие? Я оробел и заколебался. Вергилий укорил меня, рассказав, что сама Беатриче (моя покойная возлюбленная) снизошла к нему из Рая в Ад и просила быть моим проводником в странствиях по загробью. Если так, то нельзя колебаться, нужна решимость. Веди меня, мой учитель и наставник!

Над входом в Ад надпись, отнимающая всякую надежду у входящих. Мы вошли. Здесь, прямо за входом, стонут жалкие души не творивших при жизни ни добра, ни зла. Далее река Ахерон. Через неё свирепый Харон перевозит на лодке мертвецов. Нам — с ними. «Но ты же не мертвец!» — гневно кричит мне Харон. Вергилий усмирил его. Поплыли. Издали слышен грохот, дует ветер, сверкнуло пламя. Я лишился чувств…

Первый круг Ада — Лимб. Тут томятся души некрещёных младенцев и славных язычников — воителей, мудрецов, поэтов (в их числе и Вергилия). Они не мучаются, а лишь скорбят, что им как нехристианам нет места в Раю. Мы с Вергилием примкнули к великим поэтам древности, первый из которых Гомер. Степенно шли и говорили о неземном.

У спуска во второй круг подземного царства демон Минос определяет, какого грешника в какое место Ада надлежит низвергнуть. На меня он отреагировал так же, как Харон, и Вергилий так же его усмирил. Мы увидели уносимые адским вихрем души сладострастников (Клеопатра, Елена Прекрасная и др.). Среди них Франческа, и здесь неразлучная со своим любовником. Безмерная взаимная страсть привела их к трагической гибели. Глубоко сострадая им, я вновь лишился чувств.

В круге третьем свирепствует звероподобный пёс Цербер. Залаял было на нас, но Вергилий усмирил и его. Здесь валяются в грязи, под тяжёлым ливнем, души грешивших обжорством. Среди них мой земляк, флорентиец Чакко. Мы разговорились о судьбах родного города. Чакко попросил меня напомнить о нем живым людям, когда вернусь на землю.

Демон, охраняющий четвёртый круг, где казнят расточителей и скупцов (среди последних много духовных лиц — папы, кардиналы), — Плутос. Вергилию тоже пришлось его осадить, чтобы отвязался. Из четвёртого спустились в пятый круг, где мучаются гневные и ленивые, погрязшие в болотах Стигийской низины. Подошли к какой-то башне.

Это целая крепость, вокруг неё обширный водоём, в чёлне — гребец, демон Флегий. После очередной перебранки сели к нему, плывём. Какой-то грешник попытался уцепиться за борт, я его обругал, а Вергилий отпихнул. Перед нами адский город Дит. Всякая мёртвая нечисть мешает нам в него войти. Вергилий, оставив меня (ох, страшно одному!), пошёл узнать, в чем дело, вернулся озабоченный, но обнадёженный.

А тут ещё и адские фурии перед нами предстали, угрожая. Выручил внезапно явившийся небесный посланник, обуздавший их злобу. Мы вошли в Дит. Всюду объятые пламенем гробницы, из которых доносятся стоны еретиков. По узкой дороге пробираемся между гробницами.

Из одной гробницы вдруг выросла могучая фигура. Это Фарината, мои предки были его политическими противниками. Во мне, услышав мою беседу с Вергилием, он угадал по говору земляка. Гордец, казалось, он презирает всю бездну Ада. Мы заспорили с ним, а тут из соседней гробницы высунулась ещё одна голова: да это же отец моего друга Гвидо! Ему померещилось, что я мертвец и что сын его тоже умер, и он в отчаянии упал ниц. Фарината, успокой его; жив Гвидо!

Близ спуска из шестого круга в седьмой, над могилой папы-еретика Анастасия, Вергилий объяснил мне устройство оставшихся трёх кругов Ада, сужающихся книзу (к центру земли), и какие грехи в каком поясе какого круга караются.

Седьмой круг сжат горами и охраняем демоном-полубыком Минотавром, грозно заревевшим на нас. Вергилий прикрикнул на него, и мы поспешили отойти подальше. Увидели кипящий кровью поток, в котором варятся тираны и разбойники, а с берега в них кентавры стреляют из луков. Кентавр Несс стал нашим провожатым, рассказал о казнимых насильниках и помог перейти кипящую реку вброд.

Кругом колючие заросли без зелени. Я сломал какую-то ветку, а из неё заструилась чёрная кровь, и ствол застонал. Оказывается, эти кусты — души самоубийц (насильников над собственной плотью). Их клюют адские птицы Гарпии, топчут мимо бегущие мертвецы, причиняя им невыносимую боль. Один растоптанный куст попросил меня собрать сломанные сучья и вернуть их ему. Выяснилось, что несчастный — мой земляк. Я выполнил его просьбу, и мы пошли дальше. Видим — песок, на него сверху слетают хлопья огня, опаляя грешников, которые кричат и стонут — все, кроме одного: тот лежит молча. Кто это? Царь Капаней, гордый и мрачный безбожник, сражённый богами за свою строптивость. Он и сейчас верен себе: либо молчит, либо громогласно клянёт богов. «Ты сам себе мучитель!» — перекричал его Вергилий…

А вот навстречу нам, мучимые огнём, движутся души новых грешников. Среди них я с трудом узнал моего высокочтимого учителя Брунетто Латини. Он среди тех, кто повинен в склонности к однополой любви. Мы разговорились. Брунетто предсказал, что в мире живых ждёт меня слава, но будут и многие тяготы, перед которыми нужно устоять. Учитель завещал мне беречь его главное сочинение, в котором он жив, — «Клад».

И ещё трое грешников (грех — тот же) пляшут в огне. Все флорентийцы, бывшие уважаемые граждане. Я поговорил с ними о злосчастиях нашего родного города. Они просили передать живым землякам, что я видел их. Затем Вергилий повёл меня к глубокому провалу в восьмой круг. Нас спустит туда адский зверь. Он уже лезет к нам оттуда.

Это пёстрый хвостатый Герион. Пока он готовится к спуску, есть ещё время посмотреть на последних мучеников седьмого круга — ростовщиков, мающихся в вихре пылающей пыли. С их шей свисают разноцветные кошельки с разными гербами. Разговаривать я с ними не стал. В путь! Усаживаемся с Вергилием верхом на Гериона и — о ужас! — плавно летим в провал, к новым мукам. Спустились. Герион тотчас же улетел.

Восьмой круг разделён на десять рвов, называемых Злопазухами. В первом рву казнятся сводники и соблазнители женщин, во втором — льстецы. Сводников зверски бичуют рогатые бесы, льстецы сидят в жидкой массе смрадного кала — вонь нестерпимая. Кстати, одна шлюха наказана здесь не за то, что блудила, а за то, что льстила любовнику, говоря, что ей хорошо с ним.

Следующий ров (третья пазуха) выложен камнем, пестреющим круглыми дырами, из которых торчат горящие ноги высокопоставленных духовных лиц, торговавших церковными должностями. Головы же и туловища их зажаты скважинами каменной стены. Их преемники, когда умрут, будут так же на их месте дрыгать пылающими ногами, полностью втеснив в камень своих предшественников. Так объяснил мне папа Орсини, поначалу приняв меня за своего преемника.

В четвёртой пазухе мучаются прорицатели, звездочёты, колдуньи. У них скручены шеи так, что, рыдая, они орошают себе слезами не грудь, а зад. Я и сам зарыдал, увидев такое издевательство над людьми, а Вергилий пристыдил меня; грех жалеть грешников! Но и он с сочувствием рассказал мне о своей землячке, прорицательнице Манто, именем которой была названа Мантуя — родина моего славного наставника.

Пятый ров залит кипящей смолой, в которую черти Злохваты, чёрные, крылатые, бросают взяточников и следят, чтобы те не высовывались, а не то подденут грешника крючьями и отделают самым жестоким образом. У чертей клички: Злохвост, Косокрылый и пр. Часть дальнейшего пути нам придётся пройти в их жуткой компании. Они кривляются, показывают языки, их шеф произвёл задом оглушительный непристойный звук. Такого я ещё не слыхивал! Мы идём с ними вдоль канавы, грешники ныряют в смолу — прячутся, а один замешкался, и его тут же вытащили крючьями, собираясь терзать, но позволили прежде нам побеседовать с ним. Бедняга хитростью усыпил бдительность Злохватов и нырнул обратно — поймать его не успели. Раздражённые черти подрались между собой, двое свалились в смолу. В суматохе мы поспешили удалиться, но не тут-то было! Они летят за нами. Вергилий, подхватив меня, еле-еле успел перебежать в шестую пазуху, где они не хозяева. Здесь лицемеры изнывают под тяжестью свинцовых позолоченных одежд. А вот распятый (прибитый к земле колами) иудейский первосвященник, настаивавший на казни Христа. Его топчут ногами отяжелённые свинцом лицемеры.

Труден был переход: скалистым путём — в седьмую пазуху. Тут обитают воры, кусаемые чудовищными ядовитыми змеями. От этих укусов они рассыпаются в прах, но тут же восстанавливаются в своём обличье. Среди них Ванни Фуччи, обокравший ризницу и сваливший вину на другого. Человек грубый и богохульствующий: Бога послал прочь, воздев кверху два кукиша. Тут же на него набросились змеи (люблю их за это). Потом я наблюдал, как некий змей сливался воедино с одним из воров, после чего принял его облик и встал на ноги, а вор уполз, став пресмыкающимся гадом. Чудеса! Таких метаморфоз не отыщете и у Овидия.

Ликуй, Флоренция: эти воры — твоё отродье! Стыдно… А в восьмом рву обитают коварные советчики. Среди них Улисс (Одиссей), его душа заточена в пламя, способное говорить! Так, мы услышали рассказ Улисса о его гибели: жаждущий познать неведомое, он уплыл с горсткой смельчаков на другой конец света, потерпел кораблекрушение и вместе с друзьями утонул вдали от обитаемого людьми мира.

Другой говорящий пламень, в котором скрыта душа не назвавшего себя по имени лукавого советчика, рассказал мне о своём грехе: этот советчик помог римскому папе в одном неправедном деле — рассчитывая на то, что папа отпустит ему его прегрешение. К простодушному грешнику небеса терпимее, чем к тем, кто надеется спастись покаянием. Мы перешли в девятый ров, где казнят сеятелей смуты.

Вот они, зачинщики кровавых раздоров и религиозных смут. Дьявол увечит их тяжёлым мечом, отсекает носы и уши, дробит черепа. Тут и Магомет, и побуждавший Цезаря к гражданской войне Курион, и обезглавленный воин-трубадур Бертран де Борн (голову в руке несёт, как фонарь, а та восклицает: «Горе!»).

Далее я встретил моего родича, сердитого на меня за то, что его насильственная смерть осталась неотомщенной. Затем мы перешли в десятый ров, где алхимики маются вечным зудом. Один из них был сожжён за то, что шутя хвастался, будто умеет летать, — стал жертвой доноса. В Ад же попал не за это, а как алхимик. Здесь же казнятся те, кто выдавал себя за других людей, фальшивомонетчики и вообще лгуны. Двое из них подрались между собой и потом долго бранились (мастер Адам, подмешивавший медь в золотые монеты, и древний грек Синон, обманувший троянцев). Вергилий упрекнул меня за любопытство, с которым я слушал их.

Наше путешествие по Злопазухам заканчивается. Мы подошли к колодцу, ведущему из восьмого круга Ада в девятый. Там стоят древние гиганты, титаны. В их числе Немврод, злобно крикнувший нам что-то на непонятном языке, и Антей, который по просьбе Вергилия спустил на своей огромной ладони нас на дно колодца, а сам тут же распрямился.

Итак, мы на дне вселенной, близ центра земного шара. Перед нами ледяное озеро, в него вмёрзли предавшие своих родных. Одного я случайно задел ногою по голове, тот заорал, а себя назвать отказался. Тогда я вцепился ему в волосы, а тут кто-то окликнул его по имени. Негодяй, теперь я знаю, кто ты, и расскажу о тебе людям! А он: «Ври, что хочешь, про меня и про других!» А вот ледяная яма, в ней один мертвец грызёт череп другому. Спрашиваю: за что? Оторвавшись от своей жертвы, он ответил мне. Он, граф Уголино, мстит предавшему его былому единомышленнику, архиепископу Руджьери, который уморил его и его детей голодом, заточив их в Пизанскую башню. Нестерпимы были их страдания, дети умирали на глазах отца, он умер последним. Позор Пизе! Идём далее. А это кто перед нами? Альбериго? Но он же, насколько я знаю, не умирал, так как же оказался в Аду? Бывает и такое: тело злодея ещё живёт, а душа уже в преисподней.

В центре земли вмёрзший в лёд властитель Ада Люцифер, низверженный с небес и продолбивший в падении бездну преисподней, обезображенный, трехликий. Из первой его пасти торчит Иуда, из второй Брут, из третьей Кассий, Он жуёт их и терзает когтями. Хуже всех приходится самому гнусному предателю — Иуде. От Люцифера тянется скважина, ведущая к поверхности противоположного земного полушария. Мы протиснулись в неё, поднялись на поверхность и увидели звезды.

Чистилище

Да помогут мне Музы воспеть второе царство! Его страж старец Катон встретил нас неприветливо: кто такие? как смели явиться сюда? Вергилий объяснил и, желая умилостивить Катона, тепло отозвался о его жене Марции. При чем здесь Марция? Пройдите к берегу моря, умыться надо! Мы пошли. Вот она, морская даль. А в прибрежных травах — обильная роса. Ею Вергилий смыл с моего лица копоть покинутого Ада.

Из морской дали к нам плывёт управляемый ангелом чёлн. В нем души усопших, которым посчастливилось не попасть в Ад. Причалили, сошли на берег, и ангел уплыл. Тени прибывших столпились вокруг нас, и в одной я узнал своего друга, певца Козеллу. Хотел обнять его, но ведь тень бесплотна — обнял самого себя. Козелла по моей просьбе запел про любовь, все заслушались, но тут появился Катон, на всех накричал (не делом занялись!), и мы заспешили к горе Чистилища.

Вергилий был недоволен собою: дал повод накричать на себя… Теперь нам нужно разведать предстоящую дорогу. Посмотрим, куда двинутся прибывшие тени. А они сами только что заметили, что я-то не тень: не пропускаю сквозь себя свет. Удивились. Вергилий все им объяснил. «Идите с нами», — пригласили они.

Итак, спешим к подножию чистилищной горы. Но все ли спешат, всем ли так уж не терпится? Вон близ большого камня расположилась группа не очень торопящихся к восхождению наверх: мол, успеется; лезь тот, кому неймётся. Среди этих ленивцев я узнал своего приятеля Белакву. Приятно видеть, что он, и при жизни враг всякой спешки, верен себе.

В предгорьях Чистилища мне довелось общаться с тенями жертв насильственной смерти. Многие из них были изрядными грешниками, но, прощаясь с жизнью, успели искренне покаяться и потому не попали в Ад. То-то досада для дьявола, лишившегося добычи! Он, впрочем, нашёл как отыграться: не обретя власти над душою раскаявшегося погибшего грешника, надругался над его убитым телом.

Неподалёку от всего этого мы увидели царственно-величественную тень Сорделло. Он и Вергилий, узнав друг в друге поэтов-земляков (мантуанцев), братски обнялись. Вот пример тебе, Италия, грязный бордель, где напрочь порваны узы братства! Особенно ты, моя Флоренция, хороша, ничего не скажешь… Очнись, посмотри на себя…

Сорделло согласен быть нашим проводником к Чистилищу. Это для него большая честь — помочь высокочтимому Вергилию. Степенно беседуя, мы подошли к цветущей ароматной долине, где, готовясь к ночлегу, расположились тени высокопоставленных особ — европейских государей. Мы издали наблюдали за ними, слушая их согласное пение.

Настал вечерний час, когда желанья влекут отплывших обратно, к любимым, и вспоминаешь горький миг прощанья; когда владеет печаль пилигримом и слышит он, как перезвон далёкий плачет навзрыд о дне невозвратимом… В долину отдыха земных властителей заполз было коварный змей соблазна, но прилетевшие ангелы изгнали его.

Я прилёг на траву, заснул и во сне был перенесён к вратам Чистилища. Охранявший их ангел семь раз начертал на моем лбу одну и ту же букву — первую в слове «грех» (семь смертных грехов; эти буквы будут поочерёдно стёрты с моего лба по мере восхождения на чистилищную гору). Мы вошли во второе царство загробья, ворота закрылись за нами.

Началось восхождение. Мы в первом круге Чистилища, где искупают свой грех гордецы. В посрамление гордыни здесь воздвигнуты изваяния, воплощающие идею высокого подвига — смирения. А вот и тени очищающихся гордецов: при жизни несгибаемые, здесь они в наказание за свой грех гнутся под тяжестью наваленных на них каменных глыб.

«Отче наш…» — эту молитву пели согбенные гордецы. Среди них — художник-миниатюрист Одериз, при жизни кичившийся своей громкой славой. Теперь, говорит, осознал, что кичиться нечем: все равны перед лицом смерти — и ветхий старец, и пролепетавший «ням-ням» младенец, а слава приходит и уходит. Чем раньше это поймёшь и найдёшь в себе силы обуздать свою гордыню, смириться, — тем лучше.

Под ногами у нас барельефы с запечатлёнными сюжетами наказанной гордыни: низверженные с небес Люцифер и Бриарей, царь Саул, Олоферн и другие. Заканчивается наше пребывание в первом круге. Явившийся ангел стёр с моего лба одну из семи букв — в знак того, что грех гордыни мною преодолён. Вергилий улыбнулся мне.

Поднялись во второй круг. Здесь завистники, они временно ослеплены, их бывшие «завидущими» глаза ничего не видят. Вот женщина, из зависти желавшая зла своим землякам и радовавшаяся их неудачам… В этом круге я после смерти буду очищаться недолго, ибо редко и мало кому завидовал. Зато в пройденном круге гордецов — наверное, долго.

Вот они, ослеплённые грешники, чью кровь когда-то сжигала зависть. В тишине громоподобно прозвучали слова первого завистника — Каина: «Меня убьёт тот, кто встретит!» В страхе я приник к Вергилию, и мудрый вождь сказал мне горькие слова о том, что высший вечный свет недоступен завистникам, увлечённым земными приманками.

Миновали второй круг. Снова нам явился ангел, и вот на моем лбу остались лишь пять букв, от которых предстоит избавиться в дальнейшем. Мы в третьем круге. Перед нашими взорами пронеслось жестокое видение человеческой ярости (толпа забила каменьями кроткого юношу). В этом круге очищаются одержимые гневом.

Даже в потёмках Ада не было такой чёрной мглы, как в этом круге, где смиряется ярость гневных. Один из них, ломбардец Марко, разговорился со мной и высказал мысль о том, что нельзя все происходящее на свете понимать как следствие деятельности высших небесных сил: это значило бы отрицать свободу человеческой воли и снимать с человека ответственность за содеянное им.

Читатель, тебе случалось бродить в горах туманным вечером, когда и солнца почти не видно? Вот так и мы… Я почувствовал прикосновение ангельского крыла к моему лбу — стёрта ещё одна буква. Мы поднялись в круг четвёртый, освещаемые последним лучом заката. Здесь очищаются ленивые, чья любовь к благу была медлительной.

Ленивцы здесь должны стремительно бегать, не допуская никакого потворства своему прижизненному греху. Пусть вдохновляются примерами пресвятой девы Марии, которой приходилось, как известно, спешить, или Цезаря с его поразительной расторопностью. Пробежали мимо нас, скрылись. Спать хочется. Сплю и вижу сон…

Приснилась омерзительная баба, на моих глазах превратившаяся в красавицу, которая тут же была посрамлена и превращена в ещё худшую уродину (вот она, мнимая привлекательность порока!). Исчезла ещё одна буква с моего лба: я, значит, победил такой порок, как лень. Поднимаемся в круг пятый — к скупцам и расточителям.

Скупость, алчность, жадность к золоту — отвратительные пороки. Расплавленное золото когда-то влили в глотку одному одержимому жадностью: пей на здоровье! Мне неуютно в окружении скупцов, а тут ещё случилось землетрясение. Отчего? По своему невежеству не знаю…

Оказалось, трясение горы вызвано ликованием по поводу того, что одна из душ очистилась и готова к восхождению: это римский поэт Стаций, поклонник Вергилия, обрадовавшийся тому, что отныне будет сопровождать нас в пути к чистилищной вершине.

С моего лба стёрта ещё одна буква, обозначавшая грех скупости. Кстати, разве Стаций, томившийся в пятом круге, был скуп? Напротив, расточителен, но эти две крайности караются совокупно. Теперь мы в круге шестом, где очищаются чревоугодники. Здесь нехудо бы помнить о том, что христианским подвижникам не было свойственно обжорство.

Бывшим чревоугодникам суждены муки голода: отощали, кожа да кости. Среди них я обнаружил своего покойного друга и земляка Форезе. Поговорили о своём, поругали Флоренцию, Форезе осуждающе отозвался о распутных дамах этого города. Я рассказал приятелю о Вергилии и о своих надеждах увидеть в загробном мире любимую мою Беатриче.

С одним из чревоугодников, бывшим поэтом старой школы, у меня произошёл разговор о литературе. Он признал, что мои единомышленники, сторонники «нового сладостного стиля», достигли в любовной поэзии гораздо большего, нежели сам он и близкие к нему мастера. Между тем стёрта предпоследняя литера с моего лба, и мне открыт путь в высший, седьмой круг Чистилища.

А я все вспоминаю худых, голодных чревоугодников: как это они так отощали? Ведь это тени, а не тела, им и голодать-то не пристало бы. Вергилии пояснил: тени, хоть и бесплотны, точь-в-точь повторяют очертания подразумеваемых тел (которые исхудали бы без пищи). Здесь же, в седьмом круге, очищаются палимые огнём сладострастники. Они горят, поют и восславляют примеры воздержания и целомудрия.

Охваченные пламенем сладострастники разделились на две группы: предававшиеся однополой любви и не знавшие меры в двуполых соитиях. Среди последних — поэты Гвидо Гвиницелли и провансалец Арнальд, изысканно приветствовавший нас на своём наречии.

А теперь нам самим надо пройти сквозь стену огня. Я испугался, но мой наставник сказал, что это путь к Беатриче (к Земному Раю, расположенному на вершине чистилищной горы). И вот мы втроём (Стаций с нами) идём, палимые пламенем. Прошли, идём дальше, вечереет, остановились на отдых, я поспал; а когда проснулся, Вергилии обратился ко мне с последним словом напутствия и одобрения, Все, отныне он замолчит…

Мы в Земном Раю, в цветущей, оглашаемой щебетом птиц роще. Я увидел прекрасную донну, поющую и собирающую цветы. Она рассказала, что здесь был золотой век, блюлась невинность, но потом, среди этих цветов и плодов, было погублено в грехе счастье первых людей. Услышав такое, я посмотрел на Вергилия и Стация: оба блаженно улыбались.

О Ева! Тут было так хорошо, ты ж все погубила своим дерзаньем! Мимо нас плывут живые огни, под ними шествуют праведные старцы в белоснежных одеждах, увенчанные розами и лилиями, танцуют чудесные красавицы. Я не мог наглядеться на эту изумительную картину. И вдруг я увидел её — ту, которую люблю. Потрясённый, я сделал невольное движение, как бы стремясь прижаться к Вергилию. Но он исчез, мой отец и спаситель! Я зарыдал. «Данте, Вергилий не вернётся. Но плакать тебе придётся не по нему. Вглядись в меня, это я, Беатриче! А ты как попал сюда?» — гневно спросила она. Тут некий голос спросил её, почему она так строга ко мне. Ответила, что я, прельщённый приманкой наслаждений, был неверен ей после её смерти. Признаю ли я свою вину? О да, меня душат слезы стыда и раскаяния, я опустил голову. «Подними бороду!» — резко сказала она, не веля отводить от неё глаза. Я лишился чувств, а очнулся погруженным в Лету — реку, дарующую забвение совершенных грехов. Беатриче, взгляни же теперь на того, кто так предан тебе и так стремился к тебе. После десятилетней разлуки я глядел ей в очи, и зрение моё на время померкло от их ослепительного блеска. Прозрев, я увидел много прекрасного в Земном Раю, но вдруг на смену всему этому пришли жестокие видения: чудовища, поругание святыни, распутство.

Беатриче глубоко скорбела, понимая, сколько дурного кроется — в этих явленных нам видениях, но выразила уверенность в том, что силы добра в конечном счёте победят зло. Мы подошли к реке Эвное, попив из которой укрепляешь память о совершенном тобою добре. Я и Стаций омылись в этой реке. Глоток её сладчайшей воды влил в меня новые силы. Теперь я чист и достоин подняться на звезды.

Из Земного Рая мы с Беатриче вдвоём полетим в Небесный, в недоступные уразумению смертных высоты. Я и не заметил, как взлетели, воззрившись на солнце. Неужели я, оставаясь живым, способен на это? Впрочем, Беатриче этому не удивилась: очистившийся человек духовен, а не отягощённый грехами дух легче эфира.

Друзья, давайте здесь расстанемся — не читайте дальше: пропадёте в бескрайности непостижимого! Но если вы неутолимо алчете духовной пищи — тогда вперёд, за мной! Мы в первом небе Рая — в небе Луны, которую Беатриче назвала первою звездою; погрузились в её недра, хотя и трудно представить себе силу, способную вместить одно замкнутое тело (каковым я являюсь) в другое замкнутое тело (в Луну).

В недрах Луны нам встретились души монахинь, похищенных из монастырей и насильно выданных замуж. Не по своей вине, но они не сдержали данного при пострижении обета девственности, и поэтому им недоступны более высокие небеса. Жалеют ли об этом? О нет! Жалеть значило бы не соглашаться с высшей праведной волей.

А все-таки недоумеваю: чем же они виноваты, покорясь насилию? Почему им не подняться выше сферы Луны? Винить надо не жертву, а насильника! Но Беатриче пояснила, что и жертва несёт известную ответственность за учинённое над нею насилие, если, сопротивляясь, не проявила героической стойкости.

Неисполнение обета, утверждает Беатриче, практически невозместимо добрыми делами (слишком уж много надо их сделать, искупая вину). Мы полетели на второе небо Рая — к Меркурию. Здесь обитают души честолюбивых праведников. Это уже не тени в отличие от предшествующих обитателей загробного мира, а светы: сияют и лучатся. Один из них вспыхнул особенно ярко, радуясь общению со мною. Оказалось, это римский император, законодатель Юстиниан. Он сознаёт, что пребывание в сфере Меркурия (и не выше) — предел для него, ибо честолюбцы, делая добрые дела ради собственной славы (то есть любя прежде всего себя), упускали луч истинной любви к божеству.

Свет Юстиниана слился с хороводом огней — других праведных душ. Я задумался, и ход моих мыслей привёл меня к вопросу: зачем Богу-Отцу было жертвовать сыном? Можно же было просто так, верховною волей, простить людям грех Адама! Беатриче пояснила: высшая справедливость требовала, чтобы человечество само искупило свою вину. Оно на это неспособно, и пришлось оплодотворить земную женщину, чтобы сын (Христос), совместив в себе человеческое с божеским, смог это сделать.

Мы перелетели на третье небо — к Венере, где блаженствуют души любвеобильных, сияющие в огненных недрах этой звезды. Один из этих духов-светов — венгерский король Карл Мартелл, который, заговорив со мной, высказал мысль, что человек может реализовать свои способности, лишь действуя на поприще, отвечающем потребностям его натуры: плохо, если прирождённый воин станет священником…

Сладостно сияние других любвеобильных душ. Сколько здесь блаженного света, небесного смеха! А внизу (в Аду) безотрадно и угрюмо густели тени… Один из светов заговорил со мной (трубадур Фолько) — осудил церковные власти, своекорыстных пап и кардиналов. Флоренция — город дьявола. Но ничего, верит он, скоро станет лучше.

Четвёртая звезда — Солнце, обиталище мудрецов. Вот сияет дух великого богослова Фомы Аквинского. Он радостно приветствовал меня, показал мне других мудрецов. Их согласное пение напомнило мне церковный благовест.

Фома рассказал мне о Франциске Ассизском — втором (после Христа) супруге Нищеты. Это по его примеру монахи, в том числе его ближайшие ученики, стали ходить босыми. Он прожил святую жизнь и умер — голый человек на голой земле — в лоне Нищеты.

Не только я, но и светы — духи мудрецов — слушали речь Фомы, прекратив петь и кружиться в танце. Затем слово взял францисканец Бонавентура. В ответ на хвалу своему учителю, возданную доминиканцем Фомой, он восславил учителя Фомы — Доминика, земледельца и слугу Христова. Кто теперь продолжил его дело? Достойных нет.

И опять слово взял Фома. Он рассуждает о великих достоинствах царя Соломона: тот попросил себе у Бога ума, мудрости — не для решения богословских вопросов, а чтобы разумно править народом, то есть царской мудрости, каковая и была ему дарована. Люди, не судите друг о друге поспешно! Этот занят добрым делом, тот — злым, но вдруг первый падёт, а второй восстанет?

Что будет с обитателями Солнца в судный день, когда духи обретут плоть? Они настолько ярки и духовны, что трудно представить их материализованными. Закончено наше пребывание здесь, мы прилетели к пятому небу — на Марс, где сверкающие духи воителей за веру расположились в форме креста и звучит сладостный гимн.

Один из светочей, образующих этот дивный крест, не выходя за его пределы, подвигся книзу, ближе ко мне. Это дух моего доблестного прапрадеда, воина Каччагвиды. Приветствовал меня и восхвалил то славное время, в которое он жил на земле и которое — увы! — миновало, сменившись худшим временем.

Я горжусь своим предком, своим происхождением (оказывается, не только на суетной земле можно испытывать такое чувство, но и в Раю!). Каччагвида рассказал мне о себе и о своих предках, родившихся во Флоренции, чей герб — белая лилия — ныне окрашен кровью.

Я хочу узнать у него, ясновидца, о своей дальнейшей судьбе. Что меня ждёт впереди? Он ответил, что я буду изгнан из Флоренции, в безотрадных скитаниях познаю горечь чужого хлеба и крутизну чужих лестниц. К моей чести, я не буду якшаться с нечистыми политическими группировками, но сам себе стану партией. В конце же концов противники мои будут посрамлены, а меня ждёт триумф.

Каччагвида и Беатриче ободрили меня. Закончено пребывание на Марсе. Теперь — с пятого неба на шестое, с красного Марса на белый Юпитер, где витают души справедливых. Их светы складываются в буквы, в буквы — сначала в призыв к справедливости, а затем в фигуру орла, символ правосудной имперской власти, неведомой, грешной, исстрадавшейся земле, но утверждённой на небесах.

Этот величественный орёл вступил со мной в разговор. Он называет себя «я», а мне слышится «мы» (справедливая власть коллегиальна!). Ему понятно то, что сам я никак не могу понять: почему Рай открыт только для христиан? Чем же плох добродетельный индус, вовсе не знающий Христа? Так и не пойму. А и то правда, — признает орёл, — что дурной христианин хуже славного перса или эфиопа.

Орёл олицетворяет идею справедливости, и у него не когти и не клюв главное, а всезрящее око, составленное из самых достойных светов-духов. Зрачок — душа царя и псалмопевца Давида, в ресницах сияют души дохристианских праведников (а ведь я только что оплошно рассуждал о Рае «только для христиан»? Вот так-то давать волю сомнениям!).

Мы вознеслись к седьмому небу — на Сатурн. Это обитель созерцателей. Беатриче стала ещё красивее и ярче. Она не улыбалась мне — иначе бы вообще испепелила меня и ослепила. Блаженные духи созерцателей безмолвствовали, не пели — иначе бы оглушили меня. Об этом мне сказал священный светоч — богослов Пьетро Дамьяно.

Дух Бенедикта, по имени которого назван один из монашеских орденов, гневно осудил современных своекорыстных монахов. Выслушав его, мы устремились к восьмому небу, к созвездию Близнецов, под которым я родился, впервые увидел солнце и вдохнул воздух Тосканы. С его высоты я взглянул вниз, и взор мой, пройдя сквозь семь посещённых нами райских сфер, упал на смехотворно маленький земной шарик, эту горстку праха со всеми её реками и горными кручами.

В восьмом небе пылают тысячи огней — это торжествующие духи великих праведников. Упоённое ими, зрение моё усилилось, и теперь даже улыбка Беатриче не ослепит меня. Она дивно улыбнулась мне и вновь побудила меня обратить взоры к светозарным духам, запевшим гимн царице небес — святой деве Марии.

Беатриче попросила апостолов побеседовать со мной. Насколько я проник в таинства священных истин? Апостол Петр спросил меня о сущности веры. Мой ответ: вера — довод в пользу незримого; смертные не могут своими глазами увидеть то, что открывается здесь, в Раю, — но да уверуют они в чудо, не имея наглядных доказательств его истинности. Петр остался доволен моим ответом.

Увижу ли я, автор священной поэмы, родину? Увенчаюсь ли лаврами там, где меня крестили? Апостол Иаков задал мне вопрос о сущности надежды. Мой ответ: надежда — ожидание будущей заслуженной и дарованной Богом славы. Обрадованный Иаков озарился.

На очереди вопрос о любви. Его мне задал апостол Иоанн. Отвечая, я не забыл сказать и о том, что любовь обращает нас к Богу, к слову правды. Все возликовали. Экзамен (что такое Вера, Надежда, Любовь?) успешно завершился. Я увидел лучащуюся душу праотца нашего Адама, недолго жившего в Земном Раю, изгнанного оттуда на землю; после смерти долго томившегося в Лимбе; затем перемещённого сюда.

Четыре света пылают передо мной: три апостола и Адам. Вдруг Петр побагровел и воскликнул: «Земной захвачен трон мой, трон мой, трон мой!» Петру ненавистен его преемник — римский папа. А нам пора уже расставаться с восьмым небом и возноситься в девятое, верховное и кристальное. С неземной радостью, смеясь, Беатриче метнула меня в стремительно вращающуюся сферу и вознеслась сама.

Первое, что я увидел в сфере девятого неба, — это ослепительная точка, символ божества. Вокруг неё вращаются огни — девять концентрических ангельских кругов. Ближайшие к божеству и потому меньшие — серафимы и херувимы, наиболее отдалённые и обширные — архангелы и просто ангелы. На земле привыкли думать, что великое больше малого, но здесь, как видно, все наоборот.

Ангелы, рассказала мне Беатриче, ровесники мироздания. Их стремительное вращение — источник всего того движения, которое совершается во Вселенной. Поторопившиеся отпасть от их сонма были низвержены в Ад, а оставшиеся до сих пор упоённо кружатся в Раю, и не нужно им мыслить, хотеть, помнить: они вполне удовлетворены!

Вознесение в Эмпирей — высшую область Вселенной — последнее. Я опять воззрился на ту, чья возрастающая в Раю красота поднимала меня от высей к высям. Нас окружает чистый свет. Повсюду искры и цветы — это ангелы и блаженные души. Они сливаются в некую сияющую реку, а потом обретают форму огромной райской розы.

Созерцая розу и постигая общий план Рая, я о чем-то хотел спросить Беатриче, но увидел не её, а ясноокого старца в белом. Он указал наверх. Гляжу — в недосягаемой вышине светится она, и я воззвал к ней: «О донна, оставившая след в Аду, даруя мне помощь! Во всем, что вижу, сознаю твоё благо. За тобой я шёл от рабства к свободе. Храни меня и впредь, чтобы дух мой достойным тебя освободился от плоти!» Взглянула на меня с улыбкой и повернулась к вечной святыне. Всё.

Старец в белом — святой Бернард. Отныне он мой наставник. Мы продолжаем с ним созерцать розу Эмпирея. В ней сияют и души непорочных младенцев. Это понятно, но почему и в Аду были кое-где души младенцев — не могут же они быть порочными в отличие от этих? Богу виднее, какие потенции — добрые или дурные — в какой младенческой душе заложены. Так пояснил Бернард и начал молиться.

Бернард молился деве Марии за меня — чтобы помогла мне. Потом дал мне знак, чтобы я посмотрел наверх. Всмотревшись, вижу верховный и ярчайший свет. При этом не ослеп, но обрёл высшую истину. Созерцаю божество в его светозарном триединстве. И влечёт меня к нему Любовь, что движет и солнце и звезды.

Это должен знать каждый водитель:  Директора автозаводов теория увольнений
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Всё про автомобили
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: