Был, есть и будет!

Был, есть и будет есть!
Страсти от Валерия Афонченко

Валерий Афонченко
Brooklyn. NY. USA

  • Его потопила соломинка.
  • То, что все принимали у неё за изюминки, оказалось клубничкой.
  • Витая в облаках, набредал на воздушные замки.
  • Входя в роль, сторонитесь суфлёров.
  • Делитесь, и вы обязательно будете умножаться.
  • Стремитесь быть хотя бы одной строкой в поэзии других.
  • Это была экологически чистая грязь.
  • «Про исхождения» — Всемирная история евреев.
  • Никогда не предъявляя никому счетов, сводить их ни с кем никогда не придётся.
  • Евреи – самая полинациональная из национальностей.
  • Не стать большим актёром, не будь хоть раз на сцене освистан.
  • Был, есть и будет есть!
  • Предупредительно бился головой об стенку.
  • Что поспеешь, то и пожмёшь.
  • Шеи тоже бывают многоместные.
  • Поступки — это предвестия последствий.
  • У счастливого отца родился третий по счёту первенец.
  • А 1 апреля она его не обманывала, так, для смеха.
  • Жизнь несла его в светлое будущее ногами вперёд.
  • Лучший способ отделаться от крыс — попасть на тонущий корабль.
  • Волки, ставшие вегетарианцами, были съедены зайцами.
  • Еврей, никогда не живший и никогда не побывавший на Земле обетованной, считается антисемитом.
  • Надписи на воротах альтернативных кладбищ: «Не ждали», «Заждались», «Нашему полку прибыло», «Что дано, то и отдано».
  • Самое большое подозрение вызывают люди говорящие правду.
  • Довольствовался малым, но было уже не до удовольствий.
  • Она была сказ оо чна .
  • Смех без причины – причина диагноза.
  • Сводя концы с концами, можно получить короткое замыкание.
  • Победы опьяняют, а поражения отрезвляют.
  • Голливудская улыбка – ослепительная демонстрация зубов, среди которых попадаются и свои.
  • Мы – это звучит размножительно.
  • Современный бизнесмен обязан говорить по-английски и молчать по-русски.
  • Хорошие манеры в бедности — это уже богатство.
  • Ложь – это правда жизни.
  • Господи! Не верь атеистам. Это они из и от зависти.
  • Атеисты, поверившие в Бога, распяты за отступничество.
  • Вольер – место, у которого человек чувствует себя особенно свободным.
  • Чтобы всё время гнуть своё, надо самому быть несгибаемым.
  • Трудно всё время быть человеком, звереешь.
  • Не ищите себя среди потерь других.
  • Безголовый всадник – лёгкая поклажа для лошади.
  • Питающимся иллюзиями зубы не к чему.
  • Желание начать новую жизнь — это одна из самых распространённых иллюзий.
  • Начало новой жизни возможно лишь в утробе, пока.
  • Плыл по течению, но против себя.
  • Новую жизнь легче зачать, чем начать.
  • Новая жизнь – это хорошо забытая старая.
  • Показывая себя с лучшей стороны, она краснела.
  • Выдавливая из себя раба, задушил рабовладельца.
  • Когда он стал плыть по течению, течение повернуло вспять.
  • Подвиг – это умение вести нормальную жизнь там, где другим приходится его совершать.
  • Ничто так не усложняет жизнь, как попытки её упростить.
  • Знающий себе цену скрупулёзно следил за курсом валют.
  • Грош, с изменением курса валют, свою цену не изменяет.
  • Снятая с него посмертная маска открыла всем его истинное лицо.
  • Будущее, ждавшее его впереди, от предчувствия и предвкушения встречи с ним наложило на себя руки.
  • Будущее при его приближении сбежало в прошлое.
  • Праздник на его улице воскрешал и веселил даже покойников на соседней.
  • Ничто так не крошит и не разрушает зубы, как угрызения совести.
  • Из варяг — через грехи — в новые русские.
  • И в старости продолжал грешить ошибками молодости.
  • Настоящую цену счастья можно узнать на торгах в Сотби.
  • В борьбе с самим собой тёща первый помощник.
  • Светильник его разума сжёг не один абажур.
  • Жизнь – это сон с летальным исходом.
  • Жизнь зарождается внезапно, а потом долго-долго уходит.
  • На одних ошибках учимся сами, на других — учим других.
  • Чем уже зрение, тем шире мировоззрение.
  • Жизнь – это диктант, в котором каждый делает свои ошибки.
  • Жил под диктат чувств.
  • Анализ жизни сахара не обнаружил.
  • Вначале хлопаем ушами, а потом — дверями.
  • Он был человеком с большой буквы, но из другого алфавита.
  • Победа любой ценой – это поражение.
  • Дорога вспять – это тоже новый путь.
  • Ничто так не скрючивает пальцы рук, как фига.
  • Судьбавыносной процесс.
  • Выпив чашу жизни до дна, потребовал добавки.
  • Чтобы жизнь шла, как по нотам, необходимо всё время смотреть на пюпитр.
  • Удлинение удовольствий укорачивает жизнь.
  • Когда Богу не до человека, тогда и человеку не до Бога.
  • Не упивайся человеком в себе.
  • Не спаивай человека в себе.
  • Со своей колокольни себя не видно.
  • Рай – иллюзия в аду.
  • Ад – отдушина в раю.
  • И на Страшном суде у него были свои судьи.
  • Ад – Рай мазохистов.
  • Извилины мозга — это окопы сознания.
  • Пал смертью храбрых в борьбе с самим собой.
  • Двуликий Янус был вынужден подвергнуться пластической операции дважды.
  • Любил себя так сильно, что любить других сил уже не было.
  • Такие пошлые предложения, как «Имей совесть», пропускал мимо ушей.
  • Судил себя строго, но по собственному Уголовному кодексу.
  • Обезьяна, превращённая в человека, достойна занесения в «Красную книгу».
  • Очевидцы превращения обезьяны в человека занесены в «Красную книгу обезьян».
  • Сидя на шее, трудно встать на ноги.
  • Предупредительный и контрольный выстрелы были сделаны глазами.
  • На неё даже одноглазые смотрели в оба.
  • Миф о непорочном зачатии – козырная карта импотентов.
  • Рога на дурной голове всегда на зависть ветвистые.
  • Мир есть, был и будет

    В чем смысл проблемы бытия? Почему она постоянно — с древности и до наших дней — обсуждается в философии? Почему многие мыслители считали и считают ее исходной для систематических философских размышлений? Понять смысл столь широкой философской проблемы — значит прежде всего выявить, какие корни она имеет в реальной жизни человека и человечества.

    Наша жизнедеятельность опирается на простые и понятные предпосылки, которые мы обычно принимаем без особых сомнений и рассуждений. Самая первая и самая универсальная среди них — естественное убеждение человека в том, что мир есть, имеется «здесь» и «теперь», иными словами, что он наличествует, существует. Люди столь же естественным образом рассчитывают и на то, что при всех изменениях, совершающихся в природе и обществе, мир сохраняется как относительно стабильное целое, пребывает, являет себя во многих измерениях и данностях.

    Проблема бытия возникает тогда, когда такого рода универсальные, казалось бы естественные, предпосылки становятся предметом сомнений и раздумий. А поводов для этого более чем достаточно. Ведь окружающий мир, природный и социальный, то и дело задает человеку и человечеству трудные вопросы, заставляет задумываться над прежде не проясненными привычными данностями реальной жизни. Подобно шекспировскому Гамлету, люди чаще всего озабочены вопросом о бытии и небытии тогда, когда чувствуют, что «распалась связь времен…» и сомнение коснулось тех основ человеческого бытия, которые раньше казались прочными и несомненными.

    Размышление о бытии не может остановиться на простой констатации существования, то есть наличия, «присутствия» мира «здесь» и «теперь». Установив, что мир есть, существует, наличен «здесь», не естественно ли заключить, что мир существует, наличен не только «здесь», но и «там», за самыми дальними горизонтами? А поскольку трудно представить себе, что за самым последним горизонтом вовсе нет мира, то не значит ли это, что мир существует везде? Философия еще в древности ставила такие вопросы и тем самым шла по пути, открываемому внутренней логикой проблемы. (Мы отвлечемся здесь от того, что еще до возникновения философии мифология и религия вывели человечество к раздумьям о возникновении мира, о его «начале» и «конце», о его границах или бесконечности.)

    Достаточно было сказать, что мир существует «теперь», и напрашивались вопросы о его прошлом и будущем. Отвечая на них, одни философы доказывали, что бесконечный мир непреходящ — всегда был, есть и будет; другие утверждали, что мир был, есть и будет, но имеет свое начало и конец не только в пространстве, но и во времени. Иными словами, мысль о существовании беспредельного мира как целого далее соединялась с положением либо о преходящем, либо о непреходящем существовании мира. Идея о непреходящем (или, по крайней мере, очень длительном) существовании мира как целого в свою очередь подводила к вопросу о том, как с этим существованием соотносятся заведомо преходящие, конечные вещи и человеческие существа. Так выстраивалась уже целая цепочка вопросов и идей, касающихся бытия. Возникла именно проблема бытия, расчлененная на тесно взаимосвязанные аспекты (подпроблемы).

    Если утверждение о существовании мира «здесь» и «теперь» опирается на очевидные предпосылки, ориентации, факты человеческой жизни, то этого нельзя сказать об идее не имеющего пространственных границ непреходящего мира. Она отнюдь не вытекает из непосредственных наблюдений, из конкретного опыта людей. Напротив, жизнь в условиях всегда ограниченной части Земли, жизнь, которая для человека (и многих существ) когда-то начинается и, увы, кончается, скорее наводит на мысль о преходящем мире, о существовании его границ в пространстве и времени. Вот почему для отдельного человека, особенно для того, чья личность и чей дух только формируются, мировоззренческое освоение идеи бесконечного и непреходящего существования мира становится непростой задачей. Но, быть может, человек в повседневной жизни не обременяет себя размышлениями о границах или безграничности мира, о преходящем или непреходящем его существовании?

    Однако вспомним, сколь часто каждого из нас быстротечная жизнь заставляет задумываться и тревожиться о хрупкости существования отдельного человека. Мы сопоставляем и связываем нашу жизнь — наше преходящее существование — с непреходящим существованием природы, с жизнью и делами тех людей, которые были до нас и будут после нас. А что это, как не обращение мыслью к своему бытию и бытию мира, то есть к преходящему и непреходящему?

    К бытию в его различных аспектах — но в особенности в связи с человеческим существованием — обращается и художественная литература. В этом можно убедиться не только на примере «Гамлета». Русская литература тоже богата бытийственными размышлениями:

    Все бытие и сущее согласно

    В великой, непрестанной тишине,

    Смотри туда участно, безучастно, —

    Мне все равно — вселенная во мне…

    Прошедшее, грядущее — во мне,

    Все бытие и сущее застыло

    В великой, неизменной тишине, —

    такие поистине эпические, философские строки написаны Александром Блоком.

    Мысли о бытии — своего рода взлет человеческой культуры, ее столь же чудесное, сколь и неизбежное восхождение к самым высоким, но отнюдь не отвлеченным абстракциям. И нередко религия или литература прикасаются к бытийственным изменениям мира трепетнее, проникновеннее, торжественнее и трагичнее, чем иная философия. Однако именно философия занимается темой бытия специально и профессионально. Конечно, не каждый философ и не каждое философское учение обращаются к бытийной проблематике. В философии бытие как тема и как категория — своего рода фундамент целостной философской мысли, а также и шпиль ее величественного здания. Или, если угодно применить другой образ: тема бытия — корневая система, из которой постепенно произрастает и мощно разветвляется вся философская проблематика. Вместе с ее произрастанием ветвится, укрепляется, складывается в самостоятельную дисциплину (онтологию) проблематика бытия. Размышления о бытии — «момент», когда философская мысль охватывает всю Вселенную, как бы соединяя бесчисленные миры, времена, жизни и судьбы многих человеческих поколений.

    Первый аспект проблемы бытия — это и есть длинная цепочка мыслей о существовании, ответы на вопросы, каждый из которых побуждает к постановке следующего. Что существует? Мир. Где существует? Здесь и везде. Как долго он существует? Теперь и всегда; мир был, есть и будет, он непреходящ.

    Как долго существуют отдельные вещи, организмы, люди, их жизнедеятельность? Они конечны, преходящи. Корень, смысл, напряженность проблемы — в противоречивом единстве непреходящего бытия природы как целого и преходящего бытия вещей, состояний природы, человеческих существ.

    Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

    Лучшие изречения: Только сон приблежает студента к концу лекции. А чужой храп его отдаляет. 8847 — | 7556 — или читать все.

    79.100.228.135 © studopedia.ru Не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования. Есть нарушение авторского права? Напишите нам | Обратная связь.

    Отключите adBlock!
    и обновите страницу (F5)

    очень нужно

    Был, есть и будет прекрасен

    Огонек, № 4 / 1960 г.

    I

    У Чехова есть откровенно тенденциозный рассказ «Именины», все содержание которого сводится к единственной заповеди: не лги никому, никогда, ни при каких обстоятельствах.

    Это даже не рассказ, а моральная притча о том, как смертельно опасна самая невинная ложь. Празднуется день именин в зажиточной помещичьей семье. Приезжают гости, поздравляют, причем дело, как всегда, не обходится без маленьких общепринятых притворств и обманов, за которые Чехов беспощадно казнит героиню самою страшною казнью: у нее, жаждавшей материнства, как счастья, рождается мертвый ребенок.

    Не слишком ли сурова эта кара? Но весь рассказ для того и написан, чтобы продемонстрировать с неотразимой наглядностью, что даже малейший обман влечет за собой грозные катастрофы и бедствия.

    Здесь Чехов не признавал никаких компромиссов. Еще незрелым юнцом он напечатал очень наивный рассказ «Он и она», в котором попытался отнестись снисходительно к некоему моту и пьянице лишь за то, что герой рассказа был боевым правдолюбцем, никогда не мирившимся с ложью.

    За это жена героя прощает ему все прегрешения.

    «Когда-нибудь, — говорит она, — (кто бы то ни было) скажет ложь, он поднимет голову и, не глядя ни на что, не смущаясь, говорит:

    Это его любимое слово… Не всякий умеет сказать это хорошее, смелое слово, а муж мой произносит его везде и всегда».

    Рассказ написан неумелой рукой, и, может быть, поэтому в нем с особенной прямолинейностью высказана заветная мысль писателя: человек должен, не опасаясь ничего, бросать в лицо кому бы то ни было «хорошее, смелое слово»:

    Это должен знать каждый водитель:  Ford Focus C-Max Фокус на MAV

    Сам Чехов в те юные годы тоже охотно прощал человеку все слабости, если замечал у него такое же пристрастие к правде. Существовал в Москве исписавшийся, вечно нетрезвый стихотворец Л. Пальмин, и, конечно, многим казалось нелепостью, что Чехов отдает ему столько часов своего воистину драгоценного времени. Чехов в одном из писем объяснил эту странность так: «… можете быть уверены, что за все 3-4 часа беседы Вы не услышите ни одного слова лжи…»

    Самое бранное слово в чеховском словаре было «ложь».

    «Что за ужас иметь дело со лгунами!» — писал он одному из таких же лгунов о каком-то художнике, пытавшемся продать ему имение.

    «Продавец художник лжет, лжет, лжет без надобности, глупо — в результате ежедневные разочарования. Каждую минуту ожидаешь новых обманов… Художник делает вид, что предан мне всей душой, и в то же время учит мужиков обманывать меня».

    И замечательно: почти все его разочарования в людях, к которым он был искренне привязан в ранние годы своей писательской жизни, — а таких разочарований выпало ему на долю немало — объясняются именно тем, что эти люди в огромном своем большинстве оказались далеко не такими приверженцами полной и безоглядной правдивости, какими он считал их вначале.

    Раньше всего «затрещала» его привязанность к Лейкину, редактору журнала «Осколки», в котором Чехов усердно сотрудничал еще со студенческих лет. Присмотревшись к нему несколько ближе, Чехов писал своему старшему брату: «… скотина, чуть не задавил меня своею ложью…»

    И снова через месяц: «Хромому черту не верь. Если бес именуется в св. писании отцом лжи, то нашего редахтура можно наименовать по крайней мере дядей ее… Вообще лгун, лгун, лгун…»

    Та же причина заставила Чехова порвать с Григоровичем, к которому он на первых порах отнесся, как известно, с порывистой и почтительной нежностью.

    «Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, — писал он Григоровичу в середине восьмидесятых годов, — поразило меня, как молния… Как Вы приласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость…»

    Но прошло несколько лет, и Чехов стал писать о своем «благовестителе» так: «…Те, которые давали обед приезжавшему Григоровичу, говорят теперь: как много мы лгали на этом обеде и как много он лгал!»

    И в другом письме: «Вчера приходил Григорович… врал».

    И снова: «Врет он».

    И сделал из всего этого единственный вывод: «Был когда-то еще Григорович, да сплыл». Это написал он старому поэту, к которому долго относился с сыновней привязанностью.

    Но когда поэт, получив на старости лет очень большое наследство, стал разыгрывать из себя чванного барина, и оказалось, что он тоже далек от чеховского идеала правдивости, Чехов отошел и от него: «Надо быть большой овцой, чтобы… верить в его дружбу».

    Так он написал своему другу Суворину, не предвидя, что через несколько лет придется написать то же самое и о нем, о Суворине, к которому он на первых порах прилепился душой, неизменно восхищаясь его «искренностью», «страстью», «чуткостью». Лишь к середине девяностых годов Чехову мало-помалу удалось разглядеть, что это падший, растленный, циничный и, главное, фальшивый старик, весь продавшийся реакционному лагерю, не стоивший ни одного из тех простодушно-доверчивых писем, которые Чехов писал ему в таком изобилии.

    В конце концов окончательное суждение Чехова об «искреннем», «страстном» и «чутком» Суворине свелось все к тому же суровому приговору, который был вынесен и другим недавним друзьям:

    «Суворин лжив, ужасно лжив, особенно в так называемые откровенные минуты…»

    Конечно, были и другие причины, которые заставили его порвать приятельские связи с Сувориным, но можно ли сомневаться, что «ужасная лживость» его бывшего друга сыграла здесь не последнюю роль!

    Вообще большой, до сих пор не разгаданной загадкой представляется то обстоятельство, что Чехов, глубокий психолог, так долго не мог разобраться в тех людях, которые окружали его, и лишь потом, словно внезапно прозревший, увидел, что верить в их дружбу немыслимо. «Новых привязанностей нет, — признавался он в 1892 году, — а старые ржавеют мало-помалу и трещат под напором всесокрушающего времени».

    Правда, с некоторыми из своих прежних друзей он все еще по инерции продолжал переписываться, но душевная тональность его переписки стала совершенно иной. И оттого так разительно не похожи последние три тома его писем на первые три. Словно написаны другим человеком! Из присущей ему деликатности он нередко сохранял в своих письмах видимость былого дружелюбия, но уже никому не писал нараспашку, стал холоднее и замкнутее, и, главное, из его писем совершенно исчезла та богатая словесная живопись, которой буквально сверкали первые три тома, — вплоть до середины девяностых годов. Там он был готов без конца рисовать для друзей и родных все, что ни попадется ему на глаза: крестный ход, казацкую свадьбу, вагонного попутчика, степь; здесь ни красок, ни образов, словно ему уже не с кем делиться щедротами своей чеховской живописи.

    II

    Нужно ли говорить, что то горькое разочарование в своих прежних друзьях, которое Чехову пришлось испытать, всякий раз вызывало в нем мучительную душевную боль?

    «Меня окружает, — писал он сестре 14 января 1891 года, — густая атмосфера злого чувства, крайне неопределенного и для меня непонятного. Меня кормят обедами и поют мне пошлые дифирамбы и в то же время готовы меня съесть. За что? Черт их знает. Если бы я застрелился, то доставил бы этим большое удовольствие девяти десятым своих друзей и почитателей. И как мелко выражают свое мелкое чувство. Не люди, а какая-то плесень».

    Окончательно он убедился в злостном двуличии этих людей в тот убийственный для его гордости день, когда на петербургских казенных подмостках так громко провалилась его «Чайка».

    «… Те, — писал Чехов, — с кем я до 17-го окт[ября] дружески и приятельски откровенничал, беспечно обедал, за кого ломал копья (как, например, Ясинский), — все эти имели странное выражение, ужасно странное…»

    То было выражение злорадства. Как и всяким завистникам, этим людям было чрезвычайно приятно тяжкое горе человека, которому до той поры они изъявляли притворную преданность. Это злорадство Ясинского чувствуется в каждой строке его ругательной статейки о провалившейся чеховской пьесе.

    Не странно ли, что Чехов лишь к середине девяностых годов окончательно убедился в двуличии этих людей и понял, что даже подруга его сестры, поэтесса, над которой он до недавнего времени так благодушно подтрунивал, тоже пропитана лживостью: «Она хитрит, как черт, но побуждения так мелки, что в результате выходит не черт, а крыса».

    Словом, приближаясь к концу своего литературного поприща, Чехов мог с полным правом сказать о себе то, что позднее было сказано Блоком:

    Было время надежды и веры большой —
    Был я прост и доверчив, как ты.
    Шел я к людям с открытой и детской душой,
    Не пугаясь людской клеветы…

    А теперь — тех надежд не отыщешь следа,
    Все к далеким звездам унеслось.
    И к кому шел с открытой душою тогда,
    От того отвернуться пришлось.

    До какого лицемерия доходили мнимые друзья и почитатели Чехова, мне лично привелось убедиться года через три после смерти писателя, когда, приехав в Петербург, я в несколько дней познакомился и с Потапенко, и с Леонтьевым-Щегловым, и с Ясинским, и с Тихоновым-Луговым, и с Альбовым, и с Баранцевичем, и с другими представителями той писательской группы, которая казалась мне наиболее близкой к Чехову! Меня сильно удивила ее ничем не прикрытая враждебность к нему. Только Владимир Тихонов, Василий Немирович-Данченко да Леонтьев-Щеглов говорили о Чехове с непритворным сочувствием. Остальные были явно ущемлены его славой.

    В июле 1890 года Владимир Тихонов, как мы недавно узнали, писал о Чехове в своем дневнике: «А сколько завистников у него между литераторами завелось. Альбов, Шеллер, Голицын, да мало ли. А некоторые из них, например, мой брат мне просто ненавистен за эту зависть и вечное хуление имени Чехова…»

    Владимир Тихонов был гораздо талантливее своего самовлюбленного брата — Алексея Лугового, автора претенциозных романов, очень обижавшегося, если при нем хвалили, например, Льва Толстого. Он совершенно искренне считал себя непризнанным гением. Когда в разговоре с ним я стал изливать свой восторг перед Чеховым, он насупился и сердито сказал:

    И поспешил перевести разговор на другое.

    О том, как относились к нему все эти Ясинские, Шеллеры-Михайловы, Чехов понял с большим запозданием. Сам он был так непричастен ко лжи, что всякий раз, когда ему случалось натолкнуться на ложь окружающих, удивлялся ей как большой неожиданности. И каждый, кого Чехов уличал в обмане, переставал существовать для него.

    Людям заурядной, житейской морали такое требовательное правдолюбие Чехова не могло не казаться чрезмерным.

    Часто он видел ложь даже там, где на поверхностный взгляд не было никакого нарушения истины. Ибо даже истина, настаивал писатель, может ощущаться как ложь, если она внушена человеку каким-нибудь фальшивым побуждением.

    Изолгавшаяся мать обманутого жизнью подростка (в рассказе «Володя») нисколько не грешит против правды, когда сообщает соседям о своем родстве с одной генеральской семьей. Володя, по словам Чехова, «знал отлично, что maman говорит правду; в ее рассказе… не было ни одного слова лжи, но, тем не менее, все-таки он чувствовал, что она лжет. Ложь чувствовалась в ее манере говорить, в выражении лица, во взгляде, во всем.

    — Вы лжете! — повторил Володя и ударил кулаком по столу с такой силой, что задрожала вся посуда и у maman расплескался чай. — Для чего вы рассказываете про генералов и баронесс? Все это ложь!»

    Из чего следует, что даже безукоризненно правдивые факты могут ощущаться как самая лукавая ложь, если за ними скрываются какие-нибудь лицемерные помыслы.

    Таков был чеховский максимализм правдивости.

    III

    Этот максимализм правдивости сослужил Чехову великую службу в его борьбе, как сказал бы Белинский, с «гнусной расейской действительностью».

    Когда в 1888 году Чехов начал свой великий поход против лжи, царившей во всех жизненных отношениях тогдашних людей, и написал для «Северного вестника» обличительный рассказ «Именины», о котором мы говорили, редактор по прочтении рукописи сообщил молодому писателю, что считает его рассказ безыдейным. «…Я не вижу в Вашем рассказе никакого направления», — писал он.

    Чехов поспешил возразить: «Но разве в рассказе от начала и до конца я не протестую против лжи? Разве это не направление?»

    Слова Чехова едва ли убедили редактора, который, как легко догадаться, счел чеховский «протест против лжи» всецело относящимся к узкой области личной морали. Между тем в повальном лганье, которое изображено в «Именинах», Чехов видел всероссийское зло, ибо ложью были в то время, как ядом, пропитаны все поры тогдашней общественной жизни. Вспомним хотя бы знаменитую концовку «Человека в футляре», где слышатся проклятия всему социальному строю, основанному на лицемерии и ханжестве:

    «Видеть и слышать, как лгут… и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!»

    Вот какой громадный политический смысл таился в чеховском обличении лжи. Чехов имел полное право назвать свой протест против нее направлением.

    Общественная мораль, твердил он, только тогда и сильна, когда она опирается на высокое благородство каждого.

    Чехов никогда не отделял личной морали от общественной. Люди, нечестные в личном быту, не могут быть, по убеждению Чехова, искренними борцами за социальную правду. Оттого он так презирал либеральных фразеров, которые, собравшись за ресторанным столом, любили в пьяных речах похваляться своей горячей любовью к народу.

    Чехов так и записал у себя в дневнике:

    «Обедать, пить шампанское, галдеть, говорить речи на тему о народном самосознании, о народной совести, свободе и т.п., в то время, когда кругом стола снуют рабы во фраках, те же крепостные, и на улице, на морозе ждут кучера, — это значит лгать святому духу».

    Но был общественный слой, в котором сквозь всю его темноту и забитость Чехов видел тяготение к правде и глубокую веру в нее.

    «…Все же, приглядываясь к нему (к мужику — К.Ч.) поближе, — говорит в «Моей жизни» маляр Мисаил, — чувствуешь, что в нем есть то нужное и очень важное, чего нет, например, в Маше и в докторе, а именно, он верит, что главное на земле — правда, и что спасение его и всего народа в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он любит справедливость».

    То же и в рассказе «По делам службы», где изображен старый крестьянин, замученный бессмысленной и беспросветной работой, и все же, как говорится у Чехова, сохраняющий глубокую веру «в то, что на этом свете неправдой не проживешь».

    А если это так, то не ясно ли, что правдолюбие Чехова — глубоко народная, национальная черта его личности?

    Конечно, дело было гораздо сложнее, чем можно изобразить в краткой журнальной статье. Я очень далек от намерения выставлять Чехова каким-то сусальным праведником. Чехов был живой человек, очень сложный, не чуждый человеческих ошибок и слабостей, и если я так настойчиво подчеркиваю только одно его душевное свойство — непримиримую ненависть ко всяческой лжи, — то лишь потому, что этой ненавистью в моих глазах обусловлен основной характер его стиля, его языка, всей его литературной манеры.

    Это должен знать каждый водитель:  АвтоТранс успех или провал

    Ибо можно ли сомневаться, что без этого культа безбоязненной, ничем не прикрашенной правды Чехову никогда не удалось бы создать тот смелый, беспощадно правдивый, новаторский стиль, который и сделал его величайшим реалистом эпохи.

    Благодаря этому максимализму правдивости Чехов имел драгоценное право повторить вслед за Толстым, что герой всех его писаний, которого он любит всеми силами души, которого старается воспроизвести во всей красоте его и «который был, есть и будет прекрасен, — правда».

    Был, есть и будет!

    Твоя фантазия причудлива. Она

    как неженка – опасна ей простуда,

    когда задует в форточку оттуда,

    где в подворотнях жмется тишина;

    где по трамваям тычутся в газеты,

    смеются, плачут, платят за билет,

    где не попасть обычно на балет,

    где кто-то в гневе требует кареты;

    где «пишут пулю», молят о любви,

    очки втирают и втирают мази;

    где кольцевыми пролетают МАЗы

    вдали от нас, но ты… ты говори.

    Витай, безумный, в облачных химерах,

    та жизнь придет когда-нибудь сама

    и изощренность тонкого ума,

    к стыду ее, не сыщет в ней примера.

    Где-то в начале 70 – тых мы с женой засобирались в отпуск. Аж в Крым. До того я никогда не бывал на крайнем юге. По правде сказать, он меня и не манил. А тут… Собрались. Поехали. Даже маленькую дочку прихватили. Я тогда подумал: «Пусть подышит черноморским воздухом – ведь полезно для растущего существа. Да и вдруг больше не доведётся, учитывая мой слабый интерес к тёплым краям, учитывая, что и отпуск у меня – штука редкая».

    Но главное не это. Главное другое: поездка вряд ли могла состояться, если бы автором идеи, настойчивым её пропагандистом не был Константин Константинович Кузьминский. Кстати, познакомились мы и подружились то ли в 59-том, то ли в 60-том. С той поры уже не обходились без горячего ожидания очередной встречи, без обмена пухлыми посланиями в конвертах, потому как моя основная работа, по добыче средств к существованию, была связана с длительными командировками. Понятное дело, что к тому времени этот «провокатор», этот сторонник аристократического отдыха на югах, этот тонкий специалист по нецензурной брани, этот высочайший авторитет в кругах питерского андеграунда, помнящий наизусть чуть ли не всех стихотворцев начала двадцатого века, блестяще знавший и любивший русскую классику, этот сероглазый и мохнатобородый мужик был уже для меня Костей, Костиком или просто Костакисом… Хотя бы потому, что именно он подарил мне четыре тома словаря Владимира Даля, которым я бредил и днём и ночью. В те времена Даль не был в чести у официоза. О нём помалкивали, не издавали. Достать можно было только через своих людей в «старой книге», из -под полы. У Кузьминского такие люди были и в «Доме Книги», и в «Старой Книге» на Литейном.

    Но вернёмся к Алупке, куда настырно звал нас Костик. Вернее, к тамошнему Воронцовскому дворцу. Ещё вернее к тому, что наш агитатор в эвтом дворце какая-никакая, но шишка. Экскурсовод. Экскурсовод звал и манил глянуть на него в деле.

    В Гурзуфе нашли за недорого пристанище.

    В тот же вечер дня приезда, я был в Алупке. Довольно быстро нашёл хозяйский сад с домом, а в этом саду явный недострой: четыре глиняные стены. Без двери, но с дверным проёмом. И никакой крыши…

    Посреди этого мелкого скотного дворика (вместо пола колосилась травка) стояла большая железная кровать. Она напоминала рыбацкую лайбу, выброшенную на берег, как давно отслужившую свой век. На ней, среди живописной горки тряпья, возлежал мой дорогой Константин Константиныч…

    Он приподнялся. Увидел меня. Вскочил и мы крепко по-мужски обнялись.

    После долгого молчания я наконец нашёлся:

    — Слушай, чего с крышей. Куда уехала.

    — Да на кой хрен она нужна. – вдруг оживился. — Да ты взгляни на этот небесный свод. На эти яркие звёзды — золотые россыпи света. Какая к чертям собачьим крыша. Под крышей я и в Питере могу посидеть…

    — Ишь как небушко тебя уважает.

    — А то… Видать, есть за что… — сказал он с обычным своим нахрапистым вызовом.

    За разговорами, за любованием фейерверком небесного свода, прошла ночь.

    А с утра были мы в Воронцовском дворце.

    Кузьминский повёл свою группу.

    И приподнято зазвучал его рассказ о далёких временах, о личностях выражавших своими поступками и действиями не только само историческое время, но и неповторимые особенности человеческих характеров той эпохи.

    Он погружал нас в стихию ушедшего. С этим ушедшим он был на «ты». Сочный его рассказ был настолько убедительным, настолько живо-интересным, что к нам невольно присоединялись экскурсанты из других групп. Другие группы, естественно, редели, а наша всё более разрасталась.

    Я перехватывал взгляды этих менее удачливых экскурсоводов. Их глаза выражали жгучую неприязнь и обиду. Понятное дело…

    Кузьминский всё это видел. Всё понимал. С лица его катились крупные капли пота. Но с весёлой усмешкой он только «набирал обороты». Речь его звучала дерзко, вызывающе. Такое жёсткое парение ума и души не приняла когда-то Анна Андреевна Ахматова, но приняли Татьяна Григорьевна Гнедич, Давид Дар, Ася Львовна Майзель…

    Да, он не был бы самим собой, тем самым известным суровым мэтром андеграунда, если бы опустился до здравого приличия, до снисхождения к слабакам. К этому его обязывала и гениальная память, хранившая столько высоких образцов, не позволявших опускаться до снисходительности. Между прочим, он мог запомнить чужое стихотворение, раз его услышав.

    Однако вся его творческая жизнь проходила и прошла «на грани». Не потому ли он так часто повторял: «Слова когда-нибудь накажут…»

    После этой стремительно пролетевшей экскурсии, я сказал ему:

    — Слушай, а ведь могут и пиздюлей вломить.

    — Могут. Уже бывало. Но не здесь, а дома, в Питере…

    Да это был он – Кузьминский. Всегда остававшийся верным своим принципам поведения. Эти принципы можно было не принимать, глубоко осуждать (так оно и бывало по жизни), но верность им, несмотря ни на что, достойна всё-таки уважения, ибо основой этих принципов было полное бескорыстие.

    …А когда закончился рабочий день Костика, мы выкупались в море. Потом пошли по мелким пищеблочным заведениям. Тогда ещё слово «кафе» было редким.

    И везде нас встречали весело и тепло. Угощали вином и закуской. Костя с гордостью говорил, что это его друзья. А любили они его за то, что он, владевший английским с девяти лет, так увлечённо вникал в смысл и в словесную вязь грузинских и армянских песен…

    И вот такого мужика в конце концов выкинули за границу. В Америку. На родине он непременно угодил бы в тюрьму, потому как исповедовал Пушкинское:

    «…Зависеть от царя, зависеть от народа –

    Не всё ли нам равно. Бог с ними. Никому

    Отчёта не давать, себе лишь самому

    Служить и угождать; для власти для ливреи

    Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

    По прихоти своей скитаться здесь и там,

    Дивясь божественным природы красотам

    И пред созданьями искусств и вдохновенья,

    Трепеща радостно в восторгах умиленья —

    Вот счастье! Вот права…»

    Он и там, в Америке, не расставался со своими принципами. Он даже не принял американского гражданства. В то время как все «наши», переселившиеся за океан, норовили быстренько и безоговорочно встроиться в тамошние порядки, условия и законы.

    Его верная подруга и жена Эммуля работала уборщицей, зарабатывая на хлеб, пока Константин «ваял» девятитомную энциклопедию андеграундной поэзии «У Голубой Лагуны». В этом кропотливом труде, по вечерам, ему помогала всё та же Эммуля…

    К нему, в это сельцо Лордвил на берегу речки Делавер, служившей границей между штатом Нью-Йорк и штатом Пенсильвания, не забывали заехать Питерские художники «митьки». Прямо с работами, после какой-нибудь очередной выставки.

    Вот была радость для Костика и Эммули!

    Ребята, весело с шутками, выставляли свои работы вдоль перил моста.

    Константин Константиныч, в обычном своём халате на голое тело, на ногах — стоптанные тапочки — садился в… обычную тачку, и кто-то из крепышей художников торжественно, с почтением провозил его вдоль выставленных работ.

    Кузьминский величественным жестом указывал на приглянувшуюся ему работу (уж он-то в них толк знал!) и эта работа становилась «подарком друзей».

    …И вот 2-го мая сего года, в 11.40 не стало Константина Константиновича Кузьминского. Инфаркт.

    Не стало человека к которому по жизни тянулись молодые, творчески ищущие, поэты, писатели, художники и музыканты, самые яркие из которых получали от него не только сочувствие и понимание, но и поддержку. Порою суровый, но всегда искренний совет мастера. Он обладал тонким чутьём на любую фальшивую ноту. Он вспыхивал, загорался от соприкосновения с подлинным талантом. Правда, его критические замечания нет-нет да оказывались небрежно завёрнутыми в тонкую тряпицу не столько иронии, сколько беспощадной издевки… А как иначе? «Слова когда-нибудь накажут…»

    Там в Америке, в одном из интервью, Кузьминский сказал: «…Мне кажется, я единственный тут «андеграунд» остался – и был, и есть, и буду…»

    Он сгорел как комета, пробивавшаяся сквозь плотные слои атмосферы. Но духовная его ипостась осталась. С нами.

    Знаменитые фразы Черномырдина (Очень длиннопост!)

    — Вечно у нас в России стоит не то, что нужно.
    — Курс у нас один — правильный.
    — Моя жизнь прошла в атмосфере нефти и газа.
    — Мы выполнили все пункты: от А до Б.
    — Надо же думать, что понимать
    — Народ пожил — и будет!
    — Отродясь такого не видали, и вот опять!
    — Россия со временем должна стать еврочленом
    — У меня к русскому языку вопросов нет.
    — У меня приблизительно два сына
    — Я господина Буша-младшего лично не знаю, но вот с отцом его, господином Бушем-старшим я знаком и жену его, господину Буш тоже знаю
    — Я ничего говорить не буду, а то опять чего-нибудь скажу.
    — Правильно или неправильно – это вопрос философский.
    — Какую партию ни возьмемся строить – все у нас КПСС получается.
    — Нам никто не мешает перевыполнить наши законы.
    — Мы до сих пор пытаемся доить тех, кто и так лежит.
    — Мы выполнили все пункты от «А» до «Б».
    — Народ пожил – и будет.
    — Мы еще так будем жить, что нам внуки и правнуки завидовать будут.
    — Русский язык – основа безопасности России.
    — Все это так прямолинейно и перпендикулярно, что мне неприятно.
    — Нам нужен рынок, а не базар!
    — И те, кто выживет, сами потом будут смеяться.
    — Джентльмены дважды не договариваются.
    — Как кто-то сказал, аппетит приходит во время беды.
    — Что я буду втемную лезть? Я еще от светлого не отошел.
    — Вопрос не в том, чтобы объединиться. Вопрос в том, кто главный

    А вот что касается, доживёт не доживёт — да все мы доживём. Доживём. В какой кон-фигурации? Должно быть, в хорошей конфигурации. И не надо делать из этого какой-то трагедии. (о выборах 2000 г.)
    А кто попытается мешать — о них знаем мы в лицо! Правда там не назовёшь это ли-цом!
    А мы ещё спорим, проверять их на психику или нет. Проверять всех! (о депутатах Гос-думы)
    А раньше где были? Когда думать было надо, а не резать сплеча семь раз… А сейчас спохватились, забегали. И все сзади оказались. В самом глубоком смысле. А Черномыр-дин предупреждал.
    А Черномырдин предупреждал. И не просто, а непросто… Потому что знал и видел, как в воду. И что? Да ничего. А у нас ведь как?
    А эти, которые больше всех, где они? Сказал бы, этими вот, как говорится, руками. И до сих пор, и всегда буду, есть и был… Хотя иной раз бываю. Но сейчас не об этом надо думать. Сейчас надо всем вместе. У нас ведь все общее. И судьба, и труба, и песни. Да, трудно, да, плохо, но мы-то здесь. Потому что это наш дом. И Россия, и Украина, как ни назови. А кто кому должен, тут ещё надо разобраться. Потому что все всем должны. Мы тут с Леонид Данилычем даже считать не начали, а уже сбились. Но мы подсчитаем, и то-гда все узнают. И мы в первую очередь. А если кто слишком умный, пусть сам считает, а мы потом проверим. И доложим, куда попало. Теперь что касается спорных вопросов. Во-просы есть, спора нету. То есть спор есть, вопроса нету. Значит, надо решать. И не так, с налёту, а на трезвую голову. Нас ведь тут полтораста миллионов. И вас пятьдесят. И если каждый начнёт, что тогда? Двести… Это ведь учитывать надо. А в Китае вообще полтора миллиарда. Ну и куда их всех? Правильно Тарапунька Пушкину писал: «Як умру, то по-ховайте на Украйне милой…» А это ещё когда было. И вот с тех самых пор кому-то че-шется. Насчёт перспектив хочу сказать. Это на сегодня самое важное. И не важно, Черно-мырдин или кто… Да кто бы ни был. Потому что, когда мы с Гором комиссию создавали, все были, но не сразу. Комиссия уже потом появилась… В процессе создания. И работа там продолжается до сих пор, но уже с обратной перспективой, на новом качественном уровне. Нужно вперёд смотреть, а не под ногами путаться, людей от дела отрывать. Зачем нам все это? Особенно сегодня, когда во всём мире все уже давно, кроме нас. Только мы да эти… не хочется называть здесь… Да над нами смеются уже все. И правильно, и поде-лом. Но мы докажем и уже доказали. Потому что можем. Потому что должны. А раз должны, значит, надо. И на этом я бы хотел… И хочу… И буду хотеть!… (после назначе-ния на пост посла РФ в Украину, стенографист Игорь Иртеньев)

    Это должен знать каждый водитель:  Peugeot 3008 и пять самых популярных в России компактвэнов

    Были у нас и бюджеты реальные, но мы все равно их с треском проваливали.
    Были, есть и будем. Только этим и занимаемся сейчас. (о том, не собирается ли движе-ние НДР самораспуститься в связи с неутешительными прогнозами на выборах в Госду-му)
    Будем отстаивать это, чтобы этого не допустить.

    В нашей жизни не очень просто определить, где найдешь, а где потеряешь. На каком-то этапе потеряешь, а зато завтра приобретешь, и как следует.
    В совете директоров многие участвуют — представители государства, акционеры, так что это орган такой — советывает. (о совете директоров Газпрома)
    В харизме надо родиться.
    Важнейший итог петровских реформ — создание благоприятных условий для запад-ных деловых людей.
    Вас хоть на попа поставь, хоть в другую позицию — все равно толку нет!
    Ввяжемся в драку — провалим следующие, да и будущие годы. Кому это нужно? У кого руки чешутся? У кого чешутся — чешите в другом месте.
    Вечно у нас в России стоит не то, что нужно.
    Вообще, странно это, ну просто странно. Я не могу это ещё раз, я не знаю и не хочу этого. Это не значит, что нельзя никого. Ну, наверное, кого-то, может быть, и нужно, кого-то вводить, кого-то выводить.
    Вообще-то успехов немного. Но главное: есть правительство!
    Вот Михаил Михайлович — новый министр финансов. Прошу любить и даже очень любить. Михаил Михайлович готов к любви. (о Задорнове)
    Вот мы там все это буровим, я извиняюсь за это слово, Марксом придуманное, этим фантазером.
    Впервые за многие годы отмечено сокращение сброса поголовья скота.
    Вряд ли должность определяет или дает мне какой-то вес. Ну куда же ещё больше нужно человеку, который все уже прошел. Все многое знает об этой жизни. Многое знаю. Может, даже лишнее.
    Все говорят, что недовольны итогами приватизации, и я недоволен, и не говорю.
    Все его вот высказывания, вот его взбрыкивания там… ещё даже пенсионером меня где-то вот, говорят, меня обозвал. Я не слышал. Но если я пенсионер, то он-то кто? Дед тогда обычный. (о Лужкове)
    Всем давать — давалка сломается!
    Все нам нужно что-то туда достать, там где-то когда-то устроить кому-то. Почему не себе? Почему не своему поколению?
    Все те вопросы, которые были поставлены, мы их все соберем в одно место.
    Все это так прямолинейно и перпендикулярно, что мне неприятно.
    Вы думаете, что мне далеко просто. Мне далеко не просто!
    Вы посмотрите — всё имеем, а жить не можем. Ну не можем жить! Никак всё нас тя-нет на эксперименты. Всё нам что-то надо туда, достать там, где-то, когда-то, устроить кому-то. Почему не себе?! Почему не своему поколению?! Почему этот, как говорится, зародился тот же коммунизм, бродил по Европе, призрак, вернее. Бродил-бродил, у них нигде не зацепился! А у нас — пожалуйста! И вот — уже сколько лет под экспериментом.
    Вы там говорили, а нам здесь икалось, но я и к этому отношусь нормально.
    Вы что же, считаете, что я сам себе лиходей здесь или лиходействую в своей стране?
    Всю теорию коммунизма придумали двое евреев…. Я Маркса с Энгельсом имел.
    В Югославии катастрофа. Катастрофа — это всегда плохо!

    Говорил, говорю и буду говорить: не станет Черномырдин, не произойдет этого, как бы некоторые ни надеялись. Потому что, когда такие задачи стоят, когда мы так глубоко оказались, не время сейчас. Меня многие, я знаю, из-за того, что Черномырдин очень мно-гим оказался, как в горле, как говорится. Но я всем хочу сказать, не говоря уж о Борисе Николаевиче, что пусть они не думают, что так легко. Ведь люди видят, кто болеет за судьбу, а кто просто занимается под маркой. Я знаю, кто тут думает, что пробил его нако-нец. Черномырдин всегда знает, когда кто думает, потому что он прошел все это от слеса-ря до сих пор. И я делаю это добровольно, раз иначе нельзя, раз такие спекуляции идут, что хотят меня сделать как яблоко преткновения. Это надо внимательно ещё посмотреть, кому это надо, чтобы вокруг Черномырдина создавать атмосферу. Все должны знать: сде-ланного за годы реформ уже не воротишь вспять!

    Да и я вон, в своем седле премьерском — только ветер в ушах.
    Да такие люди, да в таком государстве, как Россия, не имеют права плохо жить!
    Да у нас ударять по столу специалистов много, есть кому. Да, это просто известно в истории.А сколько неизвестно? Тех, которые ударяли? Только разлетались друг в друга. И сейчас продолжают, только сейчас уже не так.
    Действуйте, ошибайтесь, а мы поправим, как сказал президент.
    Депутаты все высказались, чтобы я шёл — избирался, точнее.

    Его реакция, она всегда, увидим, будет этот или не будет. Если не будет — значит, та-кая реакция. Если будет — то никакая реакция. (о Примакове)
    Если бы я всё назвал, чем я располагаю, да вы бы рыдали здесь!
    Если делать — так по-большому!
    Если не будет продвижения, меня без моего согласия уволят. Не уволят, а выгонят. (о переговорах в Югославии)
    Если я еврей — чего я буду стесняться! Я, правда, не еврей.
    Естественные монополии — хребет российской экономики, и этот хребет мы будем беречь как зеницу ока.
    Есть ещё время сохранить лицо. Потом придётся сохранять другие части тела.

    Заболел, кашляет ещё раз по-всякому. Но президент есть президент. (о Ельцине)
    Зачем нам куда-то вступать? Нам не надо никуда вступать! Мы обычно уж если нач-нем куда-то вступать, так обязательно куда-нибудь и наступим! Понимаете, Украина ста-вит этот вектор так перпендикулярно, что никому ничего не понятно. (о вступлении Ук-раины в НАТО)
    Здесь вам не тут!
    * Зюганов, выступая где-то в воскресенье на каком-то собрании или совещании, он же допустил недопустимое.

    Завершилась дорама «Бродяга» + будет ли продолжение?

    23 ноября состоялся финал дорамы SBS «Бродяга». Она рассказывала о каскадере-одиночке Ча Дальгоне (Ли Сын Ги), который расследует авиакатастрофу, в которой потерял единственного близкого человека. В этом ему помогает агент Национальной разведывательной службы, Го Хэри (Сюзи), в которую никто, кроме главного героя, не верит. Им предстоит узнать, насколько коррумпирована власть в стране. Лидером команды Национальной разведывательной службы является Ки ТэУн (Шин Сон Рок).

    Согласно данным Nielsen Korea, серия от 22 ноября получила 8,7%, 10,1% и 11,8% зрительского рейтинга с пиковым показателем 13,3%, тогда, как финал установил личный рекорд проекта: 9,3%, 11,7% и 13,1%.

    В связи с тем, что финал у дорамы многие могут назвать открытым, зрители начали гадать, будет ли у проекта продолжение. 24 ноября Celltrion Entertainment, производственная компания дорамы, заявила OSEN: «Производство сериала заняло довольно много времени, поэтому все чувствуют одновременно грусть и облегчение. Производственный процесс занял 11 месяцев, а если учитывать и период планирования, то еще дольше. Однако стоит отметить, что сериал снимался с мыслями о возможном продолжении. Он пока не утвержден, сейчас эта возможность лишь рассматривается. Мы изучаем расписания актеров, сценаристов и режиссеров».

    Источник компании поблагодарил актеров и съёмочную группу: «Ведущие артисты были связаны с проектом на протяжении 11 месяцев. Примерно 40 дней мы провели за границей, и они постоянно держались вместе. Было здорово, потому что все были дружны и снимались в полной гармонии. Мы благодарны съёмочной группе и актерам».

    Перед финалом некоторые актеры выбрали свои любимые сцены из проекта и поделились мыслями о его завершении.

    Ли Сын Ги: «Это был такой напряженный проект, что мне трудно выбрать одну сцену. Если это все-таки нужно сделать, я выберу финальную сцену погони в первом эпизоде. Она ясно показывает, что жанр дорамы — это шпионский боевик, и это заставляет зрителей задуматься о том, что будет дальше. Было много интересных вещей, которые вошли в одну сцену.

    Я горжусь тем, что многие люди, которых я знаю, сказали мне, что им понравилась дорама. Я хотел бы поблагодарить режиссера Ю Ин Шика, кинематографиста Ли Гиль Бока, сценаристов Чан Ён Чхоля и Чон Кён Сун, моих старших и младших коллег-актеров и команду каскадеров, благодаря которой Ча Дальгон получился таким, какой есть. Было много опасных экшн-сцен, но никто не пострадал, и дорама благополучно закончилась. Я думаю, что это случилось благодаря сотрудникам, которые тихо работали за кулисами. Спасибо зрителям. Я буду усердно работать, чтобы вернуться с лучшим образом в следующий раз».

    Сюзи: «Я сразу вспомнила сцену перед судом, когда родственники погибших пассажиров прикрывали своими телами Ким Уги и Го Хэри от снайпера, чтобы те попали на слушание. Когда я читала сценарий, то плакала на этом моменте. Мне кажется, именно в ней содержится основное послание проекта. Во время съёмок дорамы было много прекрасных моментов. Я была счастлива работать с невероятными старшими коллегами и съёмочной группой. Я многому научилась, поэтому запомню проект надолго».

    Шин Сон Рок: «Самая запоминающаяся сцена — перестрелка в Марокко. Машины переворачивались, везде была стрельба, грохотали взрывы. Это правда, что был большой риск пораниться, но возможностей для съемок такой крупномасштабной сцены не так много, поэтому для меня это был новый опыт. Я также помню данную сцену, потому что Ки Тэун, который обычно спокоен, злится и переходит в наступление, давая волю эмоциям. Спасибо всем, кто любил «Бродягу». Я доволен тем, что попробовал что-то новое, и благодарен многим людям. Я с нетерпением жду, чтобы увидеть, что будет дальше».

    Мун Чжон Хи (лоббист Джессика Ли): «Я помню сцену в первом эпизоде, когда Ча Дальгон сталкивается с подозреваемым в террористической атаке, Джеромом, и преследует его. Масштаб сцены был потрясающим, и я была очень впечатлена, увидев экшн-сцену, разворачивающуюся в экзотической обстановке. Если бы я могла выбрать еще одну сцену, то назвала бы «запугивания в контейнере» между Джессикой Ли и О СанМи. Джессика кажется дружелюбной деловой женщиной, но она прошла через воду и огонь, чтобы достигнуть своих целей. Это была сцена, в которой она действительно превратилась в роковую женщину, которая будет угрожать другим и заключать рискованные сделки. Я была счастлива каждый день, работая над «Бродягой». Было бы здорово снова поработать с этими актерами и съёмочной группой».

    Пэк Юн Шик (президент Южной Кореи, Чон Гукпё): «Как я могу выбрать только одну сцену? Все сцены были потрясающими. Я хотел бы выразить благодарность и похвалу молодым актерам за то, что они каждый день показывают свою страсть и совершенствуют работу над удивительными сценами. Мне нравилось быть на съемочной площадке, потому что я мог работать с такими замечательными персоналом и актерами».

    Продюсерская компания Celltrion Entertainment заявила: «Съёмки прошли гладко благодаря актерам, которые отдали все свои силы проекту. Мы глубоко благодарны им. Мы усердно работали до конца, поэтому, пожалуйста, настройтесь на финал «Бродяги»!».

    Также создатели проекта опубликовали стиллы из нескольких серий проекта:

    Было, есть и будет

    БЫЛО, ЕСТЬ И БУДЕТ

    Пространство, в сущности, есть То, Что вечно было, есть и будет,
    Как таковое, неизменное всегда.
    В Его бездонном и лишённом стен особенном сосуде
    Подобны капелькам планета и звезда!
    И сколько новых мириад их ни прибудет
    Ещё впоследствии, не все ль в Нём поместятся без труда.
    И беспредельно пусть Оно, но в то же время
    Нерасторжимо и едино, точно атомное семя.

    Смерть от рождения, бывает, отделяет целый век,
    И даже день один порой в себе столь многое вмещает!
    Ради чего живёт на свете человек? –
    По-своему на это каждый отвечает.
    Один – для славы, роскоши ль и томных нег,
    Другой за ближних, не задумываясь, душу полагает…
    Но, видит бог, ответ уж точно знает тот,
    Достаточный, кто, о себе забыв, для Вечности живёт!

    Земная красота, хоть не сравнима с красотою горней,
    Игрою собственной живою завораживает глаз,
    И ею, с оною единосущной в корне,
    Душа невольно восторгается подчас.
    Мы удержать, мы отразить её хотим – но тем упорней
    Она как будто ускользает вновь от нас.
    И всё ж нам верно служит красота земная,
    Как чудо-мост, другим концом с небесною соединяя!

    Любовь – едва ль не величайшая из тех же сил природы,
    И бесконечно можно славословить ей!
    В ней – корень жизни нашей, в ней ключи от счастья и свободы;
    И всё обязано существованьем ей:
    И Солнца свет, и щедрость недр земных, и всех лесов, все воды
    Морей и рек. И во всём множестве путей
    Любовь являет ту чудесную дорогу,
    Что ставших на неё единожды, приводит прямо к Богу!

    ПО ЗАМКНУТОМУ КРУГУ

    Две силы ярые, враждебные друг другу,
    Словно сошедшиеся в схватке той смертельной два борца,
    В нас спор ведут. – Сродни мучительному тяжкому недугу
    Сраженье их, без передышек и конца;
    И жизнь, словно кружа по замкнутому кругу,
    День ото дня скудеет не по воле своего Творца…
    И нам никто, знать, лучшей доли не дарует,
    Пока добро над злом, что в нас самих, всё ж не восторжествует.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Всё про автомобили
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: